– Откуда? – удивлённо спросила Ярина, обращаясь к траве. Вместо ответа ещё одна бусина сверкнула в трёх шагах. Ярина подхватила первую, шагнула ко второй. Тут же блеснула третья, отливая алым в косом солнечном луче.
Когда бусин набралась целая пригоршня, Ярина разогнулась, поднесла ладонь к лицу, вглядываясь в находки. Тут и там синели нарисованные глазки, и то, что она приняла за соринку, вместе с щербинами и сколами других бусин собралось в путаный узор… Так мелкие частые ветки дрожат на ночном ветру, так паутина кладёт тень на дощатую стену.
Ярина легонько подбросила коральки на ладони – мягкий, едва слышный звон. Откуда они? Словно кто-то бусы рассы́пал. Так и есть, конечно. Только вот кто? Оглянулась: может, тот, кто бросил бусы, прячется за стволами? И поняла, что не знает той части леса, в которую угодила. Розовые сосны – такие по пути к Журавлиному озеру растут. Земляника так густо только на Земляничной поляне сыплет, но для земляники давно отошло время. Грибов видимо-невидимо, но грибные места у Куликова моста, в вотчине Вумурта, где одни русалки плещутся осенью, а больше туда никто не ходит, чтоб в болоте не утонуть. Все русалочьи озёра по осени в болота разливаются…
Ярина ахнула, подняла подол и отскочила от чавкнувшей почвы. Быстро огляделась, нашла взглядом крепкую корягу и легонько, шагая, как по льду, добралась до неё. Влезла на поваленный ствол, оглядела подол и лапти – медленно проступали на ткани и бересте, на голых щиколотках изумрудные, в черноту, узоры. И правда, болото.
– Неужели ты меня затянуть хотело? – весело спросила Ярина, отряхиваясь. Достала хлеб, положила в рот горсть орехов и взглянула в небо. Солнце уже собиралось на ночь, светило рассеянно, дремотно. Напирали, несмотря на её колдовство, тяжёлые облака. Быстрые тени снижались, как стрижи перед дождём, путаясь в ветках.
Ярина покачала головой. Устроилась поудобнее на коряге. Если оказалась в это время в этом месте, а совсем не там, где хотела, – значит, Лес так решил.
«Значит, где-то здесь все тринадцать трав, которые мне нужны».
Ярина вгляделась в обвившие корягу стебли, достала ножик и принялась осторожно, одну за другой, срезать гадальных вестниц.
Одуванчик – блёклый, уставший за лето. Давно пора тебе на покой, дружок. Сослужишь последнюю службу, уронишь семена около избы и уснёшь до весны.
Лиловая кашка на грубом стебельке – и ты сослужишь.
Лист подорожника, освеживший горячую ладонь.
Куриная слепота, жёлтый лютик, сероватая, светящаяся в сумерках ромашка. Дикий левкой – для Ярины он всегда пах сладко, душно, погостом. Мать-и-мачеха…
Хлестнуло по щекам ветром. Ни с того ни с сего поднялись к горлу воспоминания. Встали горячей стеной: не пройдёшь дальше, пока не выслушаешь, пока не окунёшься…
Чужие руки, длинные пальцы с голубыми венами, чуткие, мягкие, никогда не знавшие ни земли, ни мыльного корня, ни горячего угля. Светлое лицо, тёмные пряди. Губы шепчут что-то, но не разобрать. Хочется разглядеть, хочется заглянуть в глаза, но каждая подвижка, каждый шажок давит, колет, будто в груди рассыпается жгучий сноп. Ярина сжала зубы, рванулась мысленно – и оказалась лицом к лицу с этими чужими глазами, так похожими на её. А потом полетела вниз – казалось, в пропасть, – но белые руки держали крепко, укладывали куда-то, в колыбель, в зыбку, и качалась над ней крохотная деревянная лошадка…
Послышался шорох в камышах у берега. Повеяло гнилью, зашипело что-то – или кто-то. Ярина мгновенно сбросила морок, насторожилась. Послышалось:
– Долш… ж-ш-ш… жок…
Совсем стемнело, ничего толком не разглядеть. Ярина неслышно поднялась, осторожно двинулась к камышам. Что-то тёмное выкатилось и плеснуло по воде. Ярина вынула из кармана обломок Кощеевой короны – тот мерцал слабо, зато никто другой этого света не видел; потянулась вперёд, вглядываясь, кто там спрятался среди стеблей…
Ближе и ближе становилось шуршание, отчётливей – шёпот:
– Долж-ж-шок… долж-ж-шок…
Ярина сжала кулак, приготовилась швырнуть пламенем, если понадобится. Ветер донёс запах гнили и мокрой шерсти. В неярком свете показалась лохматая голова.
Как вдруг – зацокали копыта. Чёрная нечисть в камышах с еле слышной руганью пошлёпала прочь, вспугнутые светлячки разлетелись по лесу, дождём опустились на кусты и деревья, сели Ярине на плечи. Вспыхнула мелким золотом тропа.
Лес расступился. Настала ночь. Ярина с облегчением подняла голову, выпрямилась, не таясь. Один только конь в ночную пору мог идти по болоту. И правда: отодвинув редкую занавесь из рябиновых листьев, показался Тём-атае.
– Ты что тут делаешь? – тихо спросила Ярина.
Ночь подступил ближе. Мелькнула улыбка, блеснули глаза.
– Тебя хотел встретить. А ты зачем явилась?
– За травами, – ответила Ярина, но вместо этих слов прозвучало почему-то: – Тебя искала.
– Посмотри-ка. Не твоё? – Тём-атае раскрыл ладонь, и в ней засветился ужиной чешуёй, острыми травинками голубой браслет.
