Ярина погладила коня, приникла к вороной гриве, шепча. Ночь не разобрал, что она говорила: был это язык яг, неведомый больше никому ни в Лесу, ни в Хтони.
– Редко ты так подолгу молчишь, – не выдержал Тём-атае, когда добрались до Солдырского холма. – Не по себе от твоего молчания.
– Да вот хотела спросить у тебя, – откликнулась Ярина, заплетая коню гриву, – но боюсь, что как с Кощеем выйдет. Я к нему однажды за помощью прибежала, а Обыда вперёд меня успела, велела мне память закрыть. Вот и пришлось вместо помощи самому Кощею память запирать. Думаю, как бы с тобой так не вышло. Посылала к тебе Обыда или нет?
– Посылать-то, может, и посылала. Только я перед Обыдой ответ лишь в тёмное время держу.
– То-то и оно, – задумчиво кивнула Ярина. – Но скажи-ка, друг мой милый, Ночь моя Тёмная, просила ли тебя Обыда про яблочко молчать?
Ночь не запнулся, не замедлил шаг. Только обернулся, глянул лукаво.
– Обыда не просила. А вот прежняя яга, которая до неё была, та да, просила, да не просто просила, а требовала. Сулила: мол, если Обыде расскажу, Днём меня заменит.
Ярина фыркнула.
– Нашла чем грозить. Тебя Днём заменишь – Равновесию прости-прощай сказать придётся, не могла Остромира этого не понимать. А Дню, интересно, чем грозила? Что тебя поставит вместо него?
– Может, и так, – нехотя ответил Ночь.
– Нет, – отрезала Ярина. – Чем-чем, а точно не этим. День и не перепугался, как ты. И зубы мне заговаривать не стал, чтобы о яблочке забыла. Только отмалчивался поначалу, будто не День Красный, а Утро Ясное. Потом объяснил всё же… А я вот решила ещё у тебя узнать: правда ли? Вдруг День меня сказками кормит?
Ночь остановился.
– С чего ты взяла, что я перепугался?
Ярина зачерпнула воздух, засмеялась:
– Ты посмотри. Это ночь разве? Серенькая, как шкурка у зайки. Прибегал один ко мне зимой, волк за ним гнался. Я волка отогнала, зайчика приютила. До весны с Коркамуртом его выхаживали, берегли. Обыде ни слова не сказала, а то вышвырнула б она зайца обратно в лес. Сказала бы: не твоё дело срок решать! Если должен был раненый заяц в пасть волку попасться – значит, должен был! Твоё дело – чёрную дверь отворять, когда нужно! – Ярина передразнила так похоже, что, кажется, сама испугалась; отдышалась, помолчала. Сверкнули глаза. – Но ведь права она. Права. Это и есть Равновесие. Не мне в него вмешиваться. И если бы теперь этот зайка прибежал, я бы не помогла. Но серый он был, точно Лес сейчас. И пахло от него страхом – совсем как сейчас пахнет, чувствуешь? А я не боюсь. Значит, ты боишься.
Ночь нагнулся, сорвал мелкую травку. Протянул Ярине, всмотрелся в её лицо: дерзко глядели глаза и виновато. И испуганно, что бы ни говорила. Ещё бы – попала в переплёт девка, из огня в полымя мечется, понять пытается, как меньшей кровью обойтись… Никогда её Обыда такому не учила – немудрено, что не знает Яринка, что делать, спрашивать готова у всех, кроме самой Обыды. И признаться не может, что боится, и помощи в открытую не попросит: весь мир с ног на голову, как теперь разобрать, кто друг, кто враг?
Точь-в-точь как в прошлый раз было, когда яблочко созрело. Точь-в-точь.
Ночь раскрыл ладонь с травкой:
– Ночной громовник. Если коснётся лица, упадёшь замертво.
– Припугнуть решил? – засмеялась Ярина нарочитым, не своим смехом. – Выходит, права Обыда – нельзя доверять ни Дню, ни Утру, ни тем паче Ночи.
В один шаг оказалась рядом, забрала травинку, дунула, раскрошила взглядом мельче, чем в пыль. Улыбнулась.
– Так что? Правда про яблоко?
– Правда.
Ярина, хоть и продолжила улыбаться, побледнела, и незваный дождь заклубился в тучах, и Ночь заметил, как она сунула руку за пазуху, будто нащупала что-то. Нащупала и чуточку успокоилась, только ещё сильней побледнела, совсем как полотно стала, то самое, по которому первую вышивку делала луны и луны назад.
– Ночь… – шепнула, лбом упираясь в крутой конский лоб. – А если я уйду? Просто уйду отсюда. А она пусть съест яблоко. Пусть делает, что захочет, жизнь новую живёт, преемницу новую ищет… Нельзя… так?..
– Обыда две части ритуала провела уже. Знаешь, поди, что до этого-то ничто её погубить не могло ни в Лесу, ни в Хтони. И теперь ничто не может – кроме тебя, ученицы. Как она тебя отпустит – такую угрозу?
Сирин уронила перламутровую слезу. Капля обернулась стеклянной горошиной, ударилась о землю и разлетелась тысячью осколков, забрызгав гибкое да скользкое тело. Мгновенье стояла в воздухе цветная солнечная пыль. Сирин махнула крылом, пыль исчезла, и красным глазом глянула птица на мир.
– Так, выходит, одна только должна остаться? Выходит, отступиться мне, не тягаться с ягой? – спросила Яра. Будто шаль, накинула годы, голос сел. Улыбнулась Ночи уже не ученица, а сама яга – ровной, холодной улыбкой.
– Да, – ответил Тём-атае, чутко прислушиваясь. Веяло от Ярины тугой силой, отчаянной, ледяной, и если бы не знал её, если бы в первый раз видел – отступил бы, не решился без надобности идти рядом.
