Как хочется вскочить, дать работу верным ногам, в озеро войти по колено. В ступе с гиканьем, с громом пролететь над воршудами! Ликуя, распахнуть чёрную дверь, ворваться в самую ночь Хтони, в заветные поляны с пепельными ягодами, с призрачными птицами… Спуститься вниз по Калмыши, к самому устью, змей созвать, и лис, и осенние листья. Мчаться по туману выше, выше, над рекой, над небом! В тень-березняк, в переверни-ельник, за само Изрубье! Сколько веков прожила в Лесу, а за последнюю грань ни разу не заглянула, за крайнюю черту всё хотелось, да боялась. А теперь-то нечего уж терять, и если съесть яблочко, если заново можно будет прожить жизнь – чего уж бояться? Все страхи позади останутся, все в этой жизни запрутся и растворятся.
И на луг можно будет вновь побежать по самой росе в белом платье, распустив косы, – молодой, крепкой, такой, что через плетень запросто перемахнёт, в Светлом роднике умоется, не дрогнув, и из Тёмного колодца выпьет, не закашлявшись. И пальцы снова станут цепкие, чуткие, можно будет натянуть по месяцу струны, сыграть «Тон Ярато́н»[95], так любимую Звоном Вечерним. Как давно она не играла её… Как давно не слышала.
Сердце зажало, заскребло грустью. И тут же окатило ликующим светом: могу! Смогу! Всё это смогу, надо только яблочко…
Яблочко…
Ярина. Яра.
Сама сыграю, сама побегу, полечу, запою, но Яринина нить оборвётся.
Но босые пятки пружинят по мху. Венок со свечой плывёт к Звону Вечернему в ладони. Звёзды жгут пальцы. По воде стелется шёпот русалок. Лодка уходит в огненное озеро, и тепло до сердца, и ясно до белизны, и восторг рвётся до крика. А в глазах отражается весь Лес, и в сердце весь Лес, и тра́вы, и снега́, и волны, и ягоды, и ни морщин, ни немощи, ни страха, ни выбора…
Но Ярина, Яра!
Но как не хочется умирать!..
Под утро Обыда сняла со старого зеркала каразею – бурые мушки, трещины по стеклу. Спящая Яра отразилась тёмной царевной: корона из кос, соболиные брови, и словно не дышит, словно лежит неживая. А сама Обыда – иссохшая, чёрная, одной ногой в смерти.
Убить бы Ярину во сне – и легко, и тихо, будто уснула. Да разве заслужила она такое? Мелькнули в памяти перепуганный зайчишка на кладбище, топкие тропы Хтони, где ни разу не ослушалась, вперёд не убежала; и как ватрушки пекли, и как на закате ягоды собирали на Малахитовом лугу, вспомнилось. И как суп ей из птенца сварила Яринка, как испугалась за неё, когда хворала Обыда…
Яринка. Яринка. Ярочка моя, Яра.
– Почему ты на печи не спишь?
– Трудно мне забираться, глазастая. Ну-ка, не егози.
Обыда провела гребнем по Ярининым волосам, плавным взмахом разделила пряди надвое, принялась плести косы. Сначала Ярина сидела смирно, но уж слишком скучно было ждать, пока доплетут. Чуть обернулась и предложила:
– А ты на ступе на печь взлетай.
– Ещё не хватало ступу по таким пустякам гонять, – проворчала Обыда. – Не вертись! Хочешь, чтоб я тебе на ухе косу заплела?
Ярина захихикала, еле дождалась, пока Обыда с косами закончит, вскочила и белкой взобралась на печь. Спросила, завернувшись в одеяло – Обыда скроила его так, чтоб было теплее шкуры, легче пёрышка:
– Почему тебе трудно?
– Стара уже.
Ярина прищурилась, вгляделась. Чёрные с серебром волосы, худое лицо, высокая статная фигура, ничуть не сутулая – совсем не как у старух в воршудах и в видениях.
– Неправда.
Обыда глянула строго, сжала губы и вдруг усмехнулась, подмигнула:
– Может, и неправда, глазастая. Но на печку-то мне влезть хоть так, хоть эдак тяжело. Попало мне однажды ледяным ножиком в бок, под самое сердце. С тех пор и болит там. Не хочу лишний раз тревожить.
Ярина примолкла. Всмотрелась в платье Обыды, нахмурилась.
– Что? Разглядеть пытаешься? Не разглядишь. Снаружи давно рана зажила.
– Внутри болит? – тихо спросила Ярина.
– Внутри, глазастая.
С тех пор Ярина стала приглядываться к наставнице. Не раз заметила, как та морщится, нагибаясь у колодца, как коротко выдыхает, когда наклоняется, чтоб надеть чёботы или поднять люк в подполье.
– Корка, – шепнула Ярина домовому, дождавшись, пока Обыда уйдёт по яговым своим делам. – Корка, если она подходит к люку, ты сам открывай. Чтоб ей не наклоняться.
Коркамурт заскрипел, заворчал. Ярина протянула ему масло (немножко!) на подсоленной горбушке, погладила по лохматой голове. Домовой заурчал, цапнул угощение и спрятался.
…Кроме раны под сердцем не скрылась от зоркого взгляда Ярины левая рука, которая поднималась плохо, как ни старалась Обыда. Не скрылась бессонница, мучившая её по пол-луны кряду, не поддававшаяся никаким зельям, кончавшаяся тремя ночами крепкого сна – такого, что Ярина могла бы запросто влезть на крышу, сунуть нос в котёл в тёмной комнате, а то и подёргать ручку чёрной двери – Обыда бы не проснулась.
