Чернодверь Ярина таки тронула однажды. Та не поддалась, словно была крепче стен. А вот ладонь примёрзла к дереву, вмиг ставшему ледяным, ощетинившемуся ломкими серебристыми иглами. Ярина упёрлась свободной рукой в стену, попробовала оторвать ладонь от досок – не вышло. Упёрлась в дверь ногами, попробовала ещё раз, налегла изо всех сил – опять ничего. В третий раз дёрнулась так отчаянно, что по всей избе прошла дрожь и из подпола высунулся Коркамурт.
– Помоги! – сквозь зубы взмолилась Ярина.
Корка, на удивление, не стал ни ругать, ни торговаться: может, помнил то утро с горшком масла, а может, пожалел бестолковую. Примостился сзади, обхватил Ярину за пояс и с силой, какой она не ожидала от сухонького старичка, потянул от двери. Ярина закричала от боли и холода: теперь уже от всей створки веяло льдом, а от ладони кто-то словно громадным ножом отрезал кожу.
Корка потянул ещё раз. Ярина завизжала высоко-высоко, как поросята в Сундуре. Обыда выдохнула во сне, перевернулась на другой бок, скорбно подложив под щёку ладони. Корка дёрнул снова, Ярина вскрикнула, и крупная слеза шлёпнулась прямо на руку, просочилась меж пальцев и, шипя, растаяла на чёрном дереве. Ярина удивлённо выдохнула, тряхнула головой, уронив ещё слезинку, за ней вторую, третью… Горячие слёзы таяли, плавя ледяное колдовство, и дверь отпускала – нехотя, медленно, но всё же.
Ладонь наконец отлипла от досок. Ярина кулём осела на пол. Поднесла руку к лицу и едва не закричала снова: кожу ободрали по кровавому и живому, выкрасили чёрным, словно окунула руку сначала в алую краску, потом в сажу. Сжав зубы, Ярина сунула ладонь в корыто с водой, поболтала, немея от боли, вытащила и подула, бормоча кое-как, мешая, путая слышанные от Обыды слова заговора. Корка сбегал к Мунчомурту, притащил распаренный дубовый лист. Приложили к ладони, примотали обрывком подола. Ярина, скуля, убралась в уголок – не было сил взобраться на печку; ох, как понимала она теперь Обыду! – и затаилась в ожидании утра. А утром…
Утром Обыда сразу поняла, что к чему. Ни слова не сказала, пока заговаривала, обрабатывала, перематывала как следует. Ни слова не сказала, пока накрывали на стол, пили чай. Ни слова не сказала за весь день. Лишь к ночи, когда понурая Ярина с грехом пополам залезла на печку, подошла и спросила:
– Теперь-то, наверно, без надобности повторять: чёрную дверь не толкай?
– Без надобности, – всхлипнула Ярина.
– Вот и славно. Рану я заговорила от грязи, от хвори. А от боли заговаривать не стану. Крепче запомнишь, что нельзя за чернодверь ходить, пока не яга! Да и после нельзя без крайней нужды.
Ярина кивнула. Обыда, вздохнув, поправила одеяло, пригасила свечу, вернулась к своей книге.
Боль поутихла на третий день, через неделю и вовсе прошла. Но после ладонь не раз ныла: к дождю ли, к страху, ко мгле. Порой так разбаливалась, что только водой из Светлого родника Ярина и спасалась.
…Вот и теперь болела ладонь, как на непогоду. Но у неё, Ярины, – лишь ладонь. А у Обыды левая рука скверно поднималась, в боку под сердцем старую рану бередило, и бессонница, будто выжидала, навалилась, путая мысли. Ярина давно знала об Обыдовых недугах, давно видела. Но никогда не смотрела на них как на места, куда уколоть можно. Куда ударить верней будет.
Вздрогнула. Испугалась сама себя. Перевела взгляд на тихую яблоню, вплётшую ветви в брёвна. И вспомнила, зачем это.
А может, ничего не будет? Может, всё и пойдёт, как думалось? Может, они и впредь будут, как были: Ярина – учиться, Обыда – тайны лесные раскрывать, ведь столько их впереди ещё… Может, Обыда сама ей расскажет про яблоко, когда время придёт, когда оно созреет? Вдвоём-то придумают, как быть!
Ярина отёрла глаза, ладонью вытерла щёки. Села. Стукнулась макушкой о потолок и только тут поняла, как мала стала изба, как велика стала она сама. Нет. Даже без яблока конец придёт, сколько клубочку ни виться. Рано или поздно она станет ягой. Рано или поздно Обыда… уйдёт. Или… Или ещё надолго останется в Лесу, на целую жизнь. А ей, Ярине, конец.
Она со злостью провела кулаком по лицу. Да почему же так. Да к чему это яблоко проклятое! Почему теперь либо сама ляжет пеплом в Обыдовой печке, либо придётся силой пойти на ту, которая дала силу? Почему нельзя спросить, решить, придумать, что делать? Может, Обыда всё же сама расскажет? Может, не станет таить, какая страшная тварь зреет на корявой ветке, наливается соком под румяной кожей? Может, всё ещё обернётся светлой стороной, отсрочит вечность?
Ярина закрыла лицо ладонями, пытаясь унять слёзы. Плачь не плачь, а дни идут, и Обыда ходит как ни в чём не бывало, только поглядывает искоса, присматривается, отмалчивается, отвечает невпопад. Вешает на ночь у своей постели незаметную, как паутинка, пелену защиты. Если бы не лунный свет, ни за что бы не разглядеть блестящих нитей…
Дни шли за днями, а Ярина ходила как ни в чём не бывало, только поглядывала искоса, присматривалась, говорлива стала больше обычного, заваливала вопросами, и не было мгновения, чтобы отлучилась, отошла, отвернулась…
