На противоположных полках также разместились фотографии Силвертона, но только черно-белые, старинные. Это были маленькие окошечки в прошлое: вьючный обоз, остановившийся на Грин-стрит конца XIX века, погонщики мулов, с суровыми лицами взирающие на фотографа, замызганные шахтеры, шлюхи, золотые и серебряные короли в салоне – все с поднятыми приветственно пивными кружками и стаканами; искать улыбку в закрученных вверх усах – безнадежное дело. А вот железная дорога зимой – рельсы в обрамлении пятнадцатифутовых сугробов и пять закутанных мужчин с посеребренными морозом усами и с лопатами в руках перед скотозащитным ограждением паровоза.
Но самое сильное впечатление производили портреты давно умерших людей, их стоические, бесстрастные лица: женщина, примерно того же, что и сама Эбигейл, возраста с глазами уставшей от жизни беглянки, белобородый джентльмен с нахлобученным на голову помятым котелком и глазами, выдающими желание отпустить улыбку, даже несмотря на необходимость сидеть смирно для долгой экспозиции. Журналистка мысленно перебрала фотографии в своей студии – родных и друзей на свадьбах, выпускных, каникулах, праздниках – и не смогла вспомнить ни одной, где хоть кто-то не улыбался открыто и от души. Как было бы странно и непривычно, если б в наше время люди не улыбались в камеру! Пожалуй, основываясь исключительно на фотоснимках, историки будущего столетия подумают, что их мир был счастливым местом, точно так же, как и сама Фостер под влиянием нескольких угрюмых портретов всегда приписывала прошлому страдания и лишения. Ей уже стало намного лучше, боль в ногах постепенно уходила. Она остановилась перед последним снимком, тоже черно-белым – молодой человек со столь мятежно растрепанными волосами, что его можно было бы принять за жителя XXI века. Получить такие непослушные, разлетающиеся во все стороны упругие кудри можно было бы в каком-нибудь салоне на Манхэттене примерно за пару сотен долларов. Лицо под этой взъерошенной копной было приятным, но его портили крохотные бесцветные ямочки, в результате чего парень выглядел не столько живым человеческим существом, сколько образчиком пуантилизма работы Сера. Рамка с портретом стояла на переплетенной тетради в коричневой кожаной обложке, жесткой, сухой и такой старой, что, взяв эту тетрадь в руки и поднеся ее к лицу, Эбигейл не уловила ни малейшего намека на запах танина или клея.
Она раскрыла тетрадь на первой странице и прочла четыре слова, написанных от руки старательным и безукоризненным почерком: «
Перелистывая хрупкие страницы, Эбигейл наткнулась в середине на запись, сделанную другим, отличным от докторского, почерком – мелким, не столь аккуратным и местами едва разборчивым, словно кто-то писал это второпях или по принуждению.
Всего восемь строчек, невесть каким образом попавших на середину страницы, и первая из них начиналась со слов «
– Нашли-таки.
Шериф стояла в дверном проходе между кухней и офисом, и что-то в ее позе – что именно, Эбигейл определить не смогла – выдавало напряжение: руки висели свободно, ноги чуть согнуты в коленях, словно Дженнифер приготовилась сорваться с места и либо бежать, либо драться.
И тогда журналистка вдруг поняла, что и сама ощущает в себе некие глубинные сейсмические сдвиги, выражающиеся в нервозности, легкой тошноте и повышенной восприимчивости. Боль не прошла, нет, но с каждой секундой беспокоила ее все меньше.
– Вы тоже историк?
– Можно и так сказать. – Дженнифер прошла в кабинет и остановилась возле Эбигейл, рядом со стеллажом. – Вот этот парень, – она коснулась портрета молодого человека с обезображенным лицом, – приехал в Силвертон из Чикаго в восемьсот девяносто первом году. С деньгами для инвестиций. Но он ошибся с выбором участков и уже меньше чем через год потерял все.
– Но остался здесь.
– В середине восьмидесятых Джулиус немного изучал медицину. Там, где во врачах большая потребность, диплом не спрашивают. Вот он и взялся за частную практику, а рудоискательством занимался в свободное время. Если прочитать эти записки, – Дженнифер забрала у гостьи журнал и бережно положила его на место, под фотографию в рамке, – становится ясно, что человек он был неугомонный, но очень несчастный.
– Несчастный? Почему?
– Помешался на поиске какого-то золота, пропавшего в Абандоне. Джулиус считал, что знает, где оно находится. У него даже был ключ от какой-то секретной шахты. Но найти ее ему так и не удалось. В конце концов он сошел с ума и в двадцать четвертом году застрелился.
– А почему вы храните у себя и его портрет, и журнал? Изучаете…
– Я – его правнучка. Мы с братом – четвертое поколение силвертонских Праймаков.
В глазах у Эбигейл помутилось, и ей пришлось потереть их, чтобы шериф вернулась в фокус.
– Что-то не так? – поинтересовалась Дженнифер.
