– Не делай этого, – закричал он уже тише. – Прошу тебя!
– Где она?
Он умоляюще простер ко мне руки.
– Я не знаю. – Он проговорил эту безыскусную фразу заискивающим тоном матери, которая заклинает вернуть ей ребенка.
Я еще ближе подпихнул наковальню – теперь она лежала на самом краю провала. Часы были построены мощно, но оставались устройством деликатным. Пролетевшая сквозь них наковальня наделала бы куда больше вреда, чем хрупкий скелет мистера Домби.
– Я тебе не верю.
Я видел страх в глазах Пикеля. Если бы я грозил выбросить в окно его мать, он, вероятно, не моргнул бы и глазом, но перспектива гибели часов была невыносима. Я подтолкнул наковальню еще – она уже нависла над пустотой, и удерживал ее только вес моей подошвы.
– Где она?
– Прошу тебя – ее забрали.
Я поторопил его взглядом.
– Лавспун и его крутые ребятки. Она, слышь, у меня сочинение украла, сучка глупая. В смысле, мне пришлось им рассказать. Они бы меня убили, если б узнали; наверно, и так убьют.
Он пожирал взглядом наковальню.
– Куда они ее увезли?
Он покачал головой:
– Не знаю. Правда не знаю.
Я дал наковальне немного покачаться, чтобы освежить его память.
Он закричал:
– Да с чего бы им, мать-его, передо мной отчитываться?!
– Слушай, дерьма куча, мне плевать, что они тебе сказали и чего не говорили. Я пытаюсь найти девушку, пока вы, обезьяны, ее не изуродовали. Короче, или я ухожу из башни и знаю, где она, или твоим, мать-его, часам пришел конец.
Он осел на пол и схватился за голову:
– Лавспун в школе.
– Что он там делает? – удивленно спросил я.
– Он туда каждую ночь ходит… к себе в кабинет… пишет… и…
Он умолк.
– И?…
– И любуется на свой Ковчег. – Он пожал плечами. – Туда он и ходит.
– Даже в четыре часа утра?
– Он будет там. Он совсем перестал спать.
Я оттащил наковальню и пошел к двери.
– Если ты солгал, я вернусь со своей наковальней.
Ничего не изменилось: скрипучие полы, застоявшийся запах носков и дезинфекции, скелеты вешалок – голые, разве что кто-нибудь изредка забудет свою куртку с капюшоном. Однако ночь сообщала всему внеземной призрачный облик. Вскрыть замок было так же просто, как и двадцать лет назад, когда мы приходили помочиться в спортивные кубки в актовом зале. Я крался по коридору, кафель верещал под ногами, как птицы в дождевом лесу. Трудно поверить, что Лавспун будет тут в четыре часа утра, но Пикель оказался прав. В конце коридора, за фойе я увидал, что из-за двери пробивается полоска света. Кабинет старших преподавателей находился сбоку от главного фойе, и его прозвали «Аламо».[30] Мощный павловский рефлекс, проспавший два десятилетия, пробуждался во мне по мере приближения к цели. Во рту пересохло, уши запульсировали в ожидании, что их неминуемо надерут. Некая сила пыталась вновь обратить меня в униженного, беззащитного школьника. В которого можно метнуть стерку для доски, которого можно за ухо поднять в воздух или оттаскать за волосы. Выбранить с дешевым сарказмом и запугать так, что он уже не сможет ответить. Где мне взять мужество, чтобы противостоять Лавспуну? Обвинить его в убийстве пятерых учеников? Да какое вообще твое дело, мальчик? А вдруг у него при себе трость? Я помедлил перед дверью, и тут изнутри донесся голос:
– Заходи, дружок, что ты там мнешься!
Он сидел у себя за столом, боком ко мне, сгорбившись, и проверял сочинения. Не поднимая глаз, поднял руку – мол, подожди. Я встал прямо, вынул руки из карманов и тут же выругал себя за то, что пресмыкаюсь. Горела только настольная лампа, и за окном виднелся огромный деревянный Ковчег, который уже занял почти весь пустырь у стадиона. Он сиял в ярком белом свете фонарей, а вдоль него прохаживались патрули охраны. Лавспун закончил проверять работы, театральным жестом захлопнул последнюю тетрадь и посмотрел на меня.
– По поводу той девушки, не так ли? – И добавил, переключив наконец все внимание на новый предмет: – Глупая девушка.
Я молчал, не сводя с него глаз.
Он внимательно всмотрелся в мое лицо, пытаясь припомнить, где именно я нахожусь в бесконечном ряду прыщавеющих писклявых отроков, которые заполнили его жизнь, этих мальчишек, вероятно, уже неразличимых, как листья, что замусоривают двор каждую осень.
– Консультант по профориентации мистер Баллан-тайн говорит, ты – частный сыщик?
Я не ответил, и старый учитель валлийского поцокал языком, размышляя над достоинствами выбранной мною карьеры.
– Я всегда прочил вам что-нибудь более клерикальное. Выпьете?
Он вытащил бутылку вина из-за лампы на гибкой ноге.
– Мне пить не хочется.
– «Шардонне-Фестиниог» 1973 года. Весьма, поверьте, недурное. – Он налил себе стакан и добавил: – У меня сложилось впечатление, что стереотип обязывает крутых частных сыщиков выпивать при всякой возможности.
– Да пошли вы!
Учитель слегка поморщился, затем сказал:
– А! – и принялся мягко постукивать пальцами по столу.
– Где она?
Он слабо улыбнулся и едва заметно пожал плечами:
– Я не знаю.
– Еще одна попытка.
– Нет, я и в самом деле не знаю. – Он чуть наклонился вперед и уставился на меня. – Кстати, я не помню, чтобы вас учил.
– Вы раскололи мне зуб, когда швырнули в меня стерку для доски.
