Он протянул руку, взялся за перо, но тут же положил его на место.
– Как все ужасно запуталось. Явно девица пошла на это ради вас.
Даже в темноте я не смог скрыть свою реакцию. Лавспун рассмеялся:
– Как романтично. Во всяком случае, вы более подходящая партия, чем Пикель. Так что осуждать ее не приходится.
– Просто скажите мне, где она, и вам ничего не будет.
– Будет? Мне? – переспросил он с наигранным удивлением.
– При том, что напендюлять вам надо бы – отплатить за все хорошее.
Учитель валлийского только языком прищелкнул от таких выражений, затем любовно погладил изящную резную ручку своего кресла. Напоминало оно трон.
– Вы знаете, что собой представляет это кресло?
Я знал другое: он пытается выиграть время, обдумывает выход или надеется, что кто-нибудь войдет, – но течению его беседы было трудно сопротивляться.
– Это кресло барда с Айстедвода. Вы его выиграли за стихи.
– Трижды. Потому-то мне и позволили оставить его у себя.
– Как кубок мира бразильской команде.
Он моргнул. Потом устало поднялся и через темный кабинет перешел к окну.
– В том-то и беда с такими, как вы, Найт, – вы только, и знаете, что высмеивать. Ломать. Вы не умеете созидать. И никогда не умели.
– И каким боком сюда вписывается убийство учеников?
– Мозгли не повезло.
– Вы еще расскажите, что, не разбив яиц, не сделаешь омлет.
Он пожал плечами и повернулся ко мне:
– А что – неплохая философия.
– Значит, Бьянка для вас – яйцо?
– Вы же не станете впадать в сантименты из-за проститутки?
Я подскочил как ужаленный и бросился на него; Лавспун вовремя отступил в сторону, и в результате я лишь ухватил его за руку. Он попытался высвободиться, и мы оба упали на стол, разметав фотографии, непроверенные сочинения, ножницы.
– Она в десять раз лучше тебя.
Он бешено расхохотался:
– Она не стоит моего пука.
– Говори, где она! – заорал я. Мы покатились по столу и упали на пол. Лавспун силился оттолкнуть меня, а я старался прижать его, подмять под себя. Он был силен, но у меня имелось преимущество в двадцать лет. Вскоре я уже поставил колени ему на грудь. Борясь, мы опрокинули лампу, и тонкий желтый луч падал теперь на его лицо.
– Где она?
Задыхаясь, Лавспун проговорил:
– Я говорил… вам… Я… не знаю.
Я сжал и занес кулак. Он спокойно посмотрел на меня ясными серыми глазами. В них не было страха. И тут я заметил на полу ножницы. Тяжелые портновские ножницы с кольцами, выкрашенными черным. Я схватил их и поднес к его лицу:
– Не вынуждай меня.
Он прыснул:
– Да у тебя для этого яйца не отросли! Никогда у тебя яиц не было, так ведь? Даже в регби играть не мог – цаца, да, я тебя помню; и вот ты пришел и думаешь меня напугать?
Я подвел ножницы вплотную и почти коснулся его глаза. Его ресницы задевали сталь. Я видел, каких явных усилий ему стоит сохранять самообладание.
– Ты меня не запугаешь. Я воевал в Патагонии.
– С Гуэнно Геварой.
Он фыркнул:
– Тебе ее никогда не найти. Мозгли сумел, но он умер, а у тебя не хватит мозгов.
– Что ты сделал с Бьянкой?
– С каких пор тебе есть дело до Пикелевой подстилки? Я покрепче сжал ножницы.
– Если не скажешь, где она, выколю зенки, и не видать тебе Кантрев-и-Гуаэлода.
Некоторое время слышалось только наше дыхание. Лавспун смотрел на меня, я смотрел на него, а между нами были ножницы. Наконец он сказал:
– Заключим сделку.
– Ты не в том положении.
– Девушка у Ирода; где – не знаю. Мы отдадим ее тебе завтра.
– С чего я должен вам доверять?
– С того, что напендюлять мне этими ножницами у тебя яйца не выросли, правда?
Разумеется, он не ошибся. Может, в пылу схватки я бы и пустил их в ход, но не вот так, хладнокровно. Может, занимайся я прилежнее спортивными играми на уроках Ирода Дженкинса, моя рука не дрогнула бы, но, как верно заметил Лавспун, я – цаца.
