Расследуя убийство друга, журналист сталкивается со счастливыми лузерами и несчастными честолюбцами, гоняющимися за обывательскими образами успеха. У каждого свой скелет в шкафу, каждый поочередно оказывается в роли подозреваемого, а журналист скоро понимает, что сам ничем не лучше… Его попытка сбежать из мира человеческих гонок терпит крах, а сам он из доброжелательного лузера превращается в жесткого и опасного.
Мы все боимся куда-то опоздать. Мы все торопимся успеть на уходящий поезд, и нам наплевать, что через полчаса придет следующий. Вынырнув на вокзал из суетливого сумрака метро, мы замечаем только часы, расписание и кассу. Все верно: на бегу можно думать только о скорости. Если бы на вокзалах кругом были зеркала, никто не разглядел бы в них собственного лица, сведенного судорогой как трицепс дискобола.
– Один до конечной, – я отправил купюру в амбразуру билетной кассы на Финляндском вокзале.
– Вам на Приозерск или на Выборг? – отозвалась из-за стекла коренастая тетка. Будь я скульптор, то лепил бы с нее бюст Верки Сердючки.
– А мне все равно.
– Мне тоже все равно. Решайте быстрее, мужчина, – голос из динамика ласковой бритвой резанул по ушам.
– Подальше отсюда.
Тетка задумалась, но не хотела сбиваться с рабочего ритма. Ее пальцы пробежались по клавиатуре компьютера, потом по ячейкам кассового аппарата, и спустя пять секунд ко мне вылетел квадратик билета и звенящая сдача.
– Дальше говорите, – она взглядом отодвинула меня в сторону.
Я поднял с пола рюкзачок и прошел через турникеты к поездам. Люди, растревоженные апрельской оттепелью, резвыми ручейками растекались по перронам и исчезали в жерлах вагонов. И каждый, кроме меня, знал, куда и зачем. Может быть, спросите вы меня, мне дышало в спину свирепое дыхание погони? Так у меня, возможно, и вовсе не было врагов. Тяга к перемене декораций? Но я, наоборот, недавно вернулся из Праги, а до этого три дня барствовал во Пскове. Погрузиться вдали от всех в космос своей души? Так я в последние годы только и делал, что гулял по набережным и погружался.
Вам наверняка знаком этот конфликт поста и карнавала, когда вы вдруг начинаете все делать не по уму, вам от этого страшно, и вы тонете, тонете, тонете… В такие моменты лучше всего сидеть на берегу пруда на Крестовском острове и бросать лебедям хлебный мякиш. Если пруд и лебеди не расслабляют, можно посмотреть футбол, с кем-нибудь подраться, прокутить за один вечер зарплату, чтобы проблема дальнейшего выживания решительно возобладала над деструктивными шевелениями души. Главное, не разговаривать с коллегами и близкими, а то не ровён час вам, наконец, надоест трепать языком, кивать, подстраиваться и улыбаться, и вы дадите им угля с горкой.
Вот и я сегодня впервые в жизни сорвался по-крупному. Без причин, именуемых весомыми, я разом стал врагом могущественной организации, едва не убил человека, угробил хлебную работу, репутацию надежного сотрудника и просто нормального парня, который тщательно скрывает, что считает себя лучше других. Затем я взял такси до дома, покидал в рюкзак кое-какие вещи, опустошил все заначки и рванул на вокзал, не пообедав и не выпив рюмки коньяка. Возможно, после ста пятидесяти граммов оркестр моей души подольше исполнял бы оптимистический туш: мол, молодец, чувак, из повиновения вышел, за флажки. А на трезвую и логичную голову внутри загудела неприятная полифония: где я теперь возьму монеты на хлеб и мясо, на что я куплю белый костюм и поеду в Италию? Воображение рисовало позорные сцены возобновления карьеры с нижней ступени.
В сущности, я, Егор Романович Репин, не был возмущен чем-то конкретным: геноцидом в Чечне, глобализацией или суррогатным материнством. Если бы меня спросили в лоб, что же, собственно, меня не устраивало в жизни, я бы запутался в рассуждениях про бездушный суетливый урбанизм и провоцирующие рекламные образы, в погоне за которыми людей по крупице покидает все человеческое. Я бы сказал, что мне тошно жить в мире, где всем на всех наплевать, несмотря на любые попытки приспособиться, обрасти собственностью и связями, аккуратно записывая в ежедневник полезные контакты: «Гиви Иосифович, тренер по аквааэробике». Но внутри меня хохотала какая-то сволочь: «Ты просто неудачник. Ты тридцать один год прожил в этом мире и потреблял его так, словно у тебя затянулся дембель. А сейчас реальность пошла из тебя наружу, как просроченные пельмени? Не верю!»
Если честно, я сам не понимаю, что произошло. Я всерьез не мучаюсь «проклятыми вопросами», не страдаю сезонными обострениями, меня не пробирают до печенок ни спектакли Додина, ни третий этаж Эрмитажа. Я вырос в семье обычных советских итээров, где не читали книг на голодный желудок, а на футбол ходили чаще, чем в театр. Я стал журналистом, так и не одолев школьную программу по литературе, и жил в мире, где крайние решения, обнажающие человеческую суть в романах Достоевского, принимаются редко.
