– Нет, – он даже ничего не сказал про безопасный секс. – Егорша, я решил, что буду жить как человек – неважно, сколько мне там осталось. Я и живу. Мне врач в диспансере диету прописал. Егорша, мне ничего нельзя, а я ем и пью, что хочу. Месяц назад анализы сдавал, мне сказали, что у меня развитие гепатита на два года. А он у меня восемь лет. Врач даже не поверил.
Если бы Сержик был индийским сатрапом, он наверняка спалил бы живьем всех близких на своем погребальном костре. С тех пор как любить и обладать стало одним и тем же смыслом, многие из нас стали похожи на него.
Я впервые посмотрел на обстановку вокруг себя. Комната музыканта-неудачника. Холмики разбросанной одежды, пачек сигарет, пакетов из-под чипсов, банка из-под пива, тарелка с недоеденной яичницей и в качестве диссонанса – блестящие разборные гантели, явно подаренные Милой в период многообещающей ремиссии. Нет, Сержик не убивал Дэна. Он не умеет бить себя по рукам. Он двух часов не просидел бы, не прикасаясь к коробке с деньгами. Здесь уже наверняка был бы ящик виски, коллекционные шмотки и следы присутствия продажных женщин.
– Когда ты украл мобильник Дэна? – спросил я.
– Я к нему в день смерти утром заходил, – признался он с улыбкой, как будто папа уличил его в прогуле урока алгебры. – Он мне диск «Гоголь Борделло» обещал. Ну и я заодно…
А я почувствовал, что если он меня сейчас пошлет с моими расспросами, то я повернусь и пойду по адресу. Запас зверства во мне плевался последними каплями. И я был не уверен, как жил бы на месте Сержика.
– Мобилу Олежке верни прямо сейчас, скажи, по ошибке в карман сунул. Миле расскажи про здоровье свое богатырское. Или послезавтра я сам расскажу.
– Расскажу, честное слово, давно собирался, – он был готов пообещать сменить пол к завтрашнему полудню, только бы я ушел.
– Я уйду, если ты мне ответишь честно на один вопрос, – я развязал его путы. – Ты ведь не в первый раз у своих крысишь? Не спорь, пожалуйста. Тебя прет от этого? Было ощущение, что ты Штирлиц, который всех развел и еще благодарность в гестапо получил?
Уверен, что его не в первый раз хватали за руку. И его методом было решительно все отрицать, как бы глупо это ни звучало. Он понимал, что его ответ уйдет в массы, но сейчас он уже сказал достаточно, чтобы смириться с потерей всех своих одноклассников.
– Вначале стыдно было, я даже выкинул, – он говорил глухим голосом. – А потом пошел и подобрал. Мы все много дверей перед собой открываем. Ты ведь тоже.
– Не понял…
– Ты ведь тоже порадовался, когда Дэна не стало. Не спорь. У вас всех яйца большие, а при нем вы были этим… как его… кордебалетом.
– Так! – Я захотел сказать тысячу слов поперек, но не нашел их в своих карманах.
– Артему, кстати, я первый сообщил. Он сразу потащил меня в немецкий кабак поминать. Только настроение у него было, как будто ему дачу в Зеленогорске подарили. Я его понимаю: вроде и жалко, а вроде не таким мудаком себя чувствуешь.
– Надо же, двуликий анус…
– Анус говоришь? А я вот считаю, что надо быть честным, – в глазах Сержика на секунду проявилась былая вера в несокрушимость своей харизмы. – Если не можешь друзей любить, надо их юзать. Тисни у кого-нибудь кошелек или мобилу – увидишь, что я прав.
Я не удивлюсь, если тяжелобольной Сержик переживет меня и моих детей. Он жаден до жизни, как лагерный урка до женского тела. Если надо, он может плакать, а через минуту так изящно выражаться, что его хоть сейчас в ток-шоу «Пусть говорят». Он, конечно, загнул – я не был рад смерти Дэна. Но если действительно быть честным, то между мной и этим животным не такая уж большая разница.
Мне так захотелось уйти, что я даже не позаботился поставить точку в разговоре. Я бросил нож на кресло и зашел в туалет, специально не закрыв за собой дверь. Я ожидал шороха за спиной, даже не представляя, что буду в этом случае делать. Но не дождался. Когда я выходил на лестницу, Сержик так и сидел на полу, осторожно трогая себя за переносицу.
Интермеццо о надежде, вере с доставкой и лордах Адмиралтейства
