Я уже третий день жил в хибаре на Ладоге и чувствовал, как отпираются внутри меня доселе неизвестные ящички. Выключенный телефон оказался прекрасным лекарством от ощущения, будто кому-то что-то пообещал и забыл. Я начал жить отборно: делал то, что считал нужным и полезным. И отказывал себе во всем, чего не хотел. Ведь как просто!
Купание в Ладоге пришлось мне по сердцу. После первого омовения я с волнением кутался в ватник и ждал утра: не слягу ли с воспалением легких? Однако не получил даже насморка, и в последующие дни я согревался уже не спиртом, а горячим чаем. Бутылка с первачом вообще потерялась где-то за диваном, и я ее не искал. Зато я наловчился варить еду на костре, хотя в хибаре имелись плита и газ. Но мне нравилось именно на огне в котелке: картошка, тушенка, лучок и тонкая струйка дыма над водой.
К радости моей, по-весеннему потеплело: из почек на деревьях полезла сморщенная зелень, а камни днем раскалялись на солнце. Днем я ходил в футболке, пробовал загорать и печку топил только на ночь. А еще я выяснил, что живу здесь не один.
Часов в девять утра на противоположном берегу выходила к водопою пара лосей. Мощный самец становился рядом с подругой и, когда они оба склонялись в воде, толкал ее задом. Похоже, у парня было хорошее чувство юмора, а где-то в чащобе они жили полноценной половой жизнью.
А еще я обнаружил на моем острове стайку диких уток. Поутру, когда течение на Ладоге было особенно сильным, они выбирались на берег: папа, мама и шестеро утят. Они копошились в траве и требовали то ли пищи, то ли внимания. Стоило мне приблизился к этой семейке метров на пятнадцать, папа с громким кряком побежал чистить мне клюв. Я не двигался, хотя он сильно рисковал, нарезая вокруг меня круги на расстоянии вытянутой руки. Я покрошил им немного хлеба и на следующий день обнаружил всю семью на том же месте. Папа уже вел себя гораздо спокойнее, и, вероятно, спустя несколько дней мне разрешат брать утят на руки.
