Но Роме было не до них. Ему было мало одной гитары, он захотел одновременно петь, хотя Борис Павлович Коган, к которому он приходил на прослушивание, говорил: «Рома, ты хороший парень, но никогда этого больше не делай». Однако Колос уже не слушал никого. Он не пошел поступать в институт, устроился продавцом в ларек, а заработанные деньги вкладывал в комбики, фузы, новые инструменты и аренду репетиционной «точки» на Пискаревской овощебазе. Его группа за три года дала десяток концертов в заштатных клубах Петербурга, и Рома понял, что мегазвездой на жесткой музыке не станешь, – даже на прокорм не заработаешь. Еще страшнее: он начал понимать, что ему не хватает таланта. Тонкая нить его мечты натянулась и приготовилась лопнуть. В этот момент кто-то из знакомых поставил ему соло Джимми Хендрикса с какого-то бутлега. Рома заметил, что еще немного усердия, и он тоже так сможет. «Старик, – приятель выдержал эффектную паузу, – Джимми играет это соло языком».
Колос больно ударился о землю, а когда встал на ноги, крыльев у него больше не было. Он подался в клубную команду «Поколение Ху», игравшую гламурный брит-поп и собиравшуюся на гастроли в Австрию. Он чувствовал себя как летчик на пенсии и начал чудить. Один бюргер из Вены предложил ему за сто долларов надеть во время концерта футболку с эмблемой его чоппер-клуба, а Колос согласился за двести не снимать ее весь год. В Зальцбурге он зазвал в номер югославскую проститутку, заплатил по таксе и заставил стирать грязное белье членов группы. Он был единственным в коллективе, кто еще обращал внимание на чистоту носков: остальные парни увлеклись «спидами», выкидывали из окон телевизоры, били официантов и звонко хлопали по задницам местных фрау. От тюрьмы их спас барабанщик, который подвел черту гастролям, сделав в бассейне эффектное сальто с семиметровой высоты служебного прохода. До воды он не долетел каких-то трех метров. «Нелепая смерть под кайфом», – написали в газетах.
По возвращениию в Россию “Поколение Ху” распались: все, кроме Ромы, хотели начать сольную карьеру. А Колос сел дома на диван, и телевизор помог ему избежать скуки всего неделю. Дальше он встал, оделся, вышел на улицу и отпустил стоп-кран. Заработанные на гастролях деньги улетали в дешевых кабаках среди пивных девок и стареющих хулиганов.
Но однажды Рома увидел в “Оружейном дворе” самурайский меч из нержавейки. В Сан-Марино такой ширпотреб идет по 10 евро за штуку, но Рома об этом не знал. Он продал ради него гитару. Он мечтал стать мастером, начал брать уроки айкидо, через год сдал на пятый кю и повесил меч на стену рядом со старой акустикой, за что его стали называть «шестиструнным самураем». Ему было двадцать шесть, и он отставал по мастерству от семнадцатилетних. Он решил, что проиграл свою жизнь, и сдался, хотя ему всего лишь нужно было пройти по любой из двух выбранных троп достаточно далеко.
В его жизни наступила череда увольнений, вытрезвителей, голодных обмороков и выбитых зубов. В результате он оказался на улице под дождем с псиной бывшего челнока Артема Пухова, который платил ему за каждый выгул двести рублей. А еще у Ромы недавно умерла бабушка.
– Нормально, – голос Ромы наполнился гордостью. – Подшился вот у Темы в клинике, на мебельное производство устроился, велосипед купил.
– А я Артема только что видел, – признался я. – Он поехал продолжать.
– Куда ему продолжать, он еле живой звонил, просил Рэмбо вывести.
Стаффорд Рэмбо, здоровенная челюсть на мускулистых лапах, возбужденно носился вокруг открытого канализационного люка.
– Кого из наших видишь? – спросил я, хотя не многие общие одноклассники были для Ромы «нашими». – Сержика, например.
– Да вот мы с Олежкой как раз его обсуждаем! – Колос эмоционально всплеснул руками. – Похоже, совсем скурвился, козлина.
– Что такое?
– То ему со мной общаться впадлу, то вдруг каждый вечер стал заходить, – Рома понизил голос. – Когда бабки не стало, мы с батей забухали недельки на две. Так он каждый вечер как штык. Денег у него никогда не было, но не выгонишь же – наливали. Потом мы с водкой завязали и задумались: за две недели у нас и наших гостей шесть мобильников пропало и столько же бумажников. Так ведь не бывает, сколько ни пей. А потом я в секретер сунулся, где бабкино золото лежало, – нету. Там пара колец и сережки всего, но они же под замком были.
– Предъявил? – поинтересовался я.
– Спросил. Родителями поклялся, что не он.
– А родителей своих он тоже кидает – только в путь, – вступил в разговор Олег. – Сержик ко мне год назад подкатывал: мол, пропиши меня к себе временно за двести баксов. Прикинь, ему родной отец не хочет регистрацию сделать. Я тоже отказался. Так он с отца все равно двести долларов снял – сказал, что мне передал, а я его кинул. На днях его батю на улице встречаю, он говорит: «Фонарев, что за шляпа?..»
– Подожди, это ты – Фонарев? – У меня зачесалась память.
– Да.
– Ты в комиссионке на Беринга работаешь, – вспомнил я. – Мне Артем рассказывал. Сержик тебе вещи на продажу таскает.
