И в том и в другом случае – веселого мало. Мама превратилась в статичное удобрение для почвы.
Кто бы мог представить, что это произошло полгода назад.
Часть двадцать седьмая. Требуха
***
Вот и все. Цикл завершен. Мы подошли к логическому завершению. Кто бы сомневался.
Уроборос, приноровившись и смачно лязгнув зубами, в последний раз впился в собственный хвост.
Моя морозильная камера – это вагон метро, где отца распотрошили на куски. Это гостиная особняка, где дед лишился половины головы. Это палата клиники, где скончался беспробудно оргазмирующий прадед.
Я хочу, чтобы нас нашли. Я готов выйти на дорогу и остановить первую встречную машину.
Хочу, чтобы Иену забрали. Ее ведь спасут. Я знаю, точно знаю. Спасут.
Но помогут ли?
***
Это случилось три дня назад. Утром она заставила меня помыться. Сказала, что от меня пахнет, как от деревенского козла. Комплимент сомнительный, но терпимый. Я хотел заметить, что являюсь городским, но вместо этого парировал, что и она не благоухает лавандой.
– Что ж, – сказала, – тогда и мне нужно помыться.
Банный день обошелся мне в большую проеденную плешь. То я не так воду кипячу в чайнике, то не так ставлю нагреваться на солнце. То я вообще дурак, и ей противен.
Наконец, тазик размером с кашалота был заполнен водой с комфортной для нее температурой. Пока она мылась, я сидел у крыла самолета и поглядывал по сторонам. Охранял от ползучих гадов. Пришлось пару раз даже шикнуть – слишком уж громко она плескалась.
Потом подозвала принести полотенце. Отворачиваясь, я уложил ее в тележку.
– Теперь мойся сам, – приказала.
И терпеливо ждала, пока я снимал с себя заскорузлую грязь. После меня вода приобрела болотный оттенок.
***
После мытья Иена успокоилась и не трогала меня. Давала возможность писать. Только дважды в туалет возил.
Началось все вечером.
Добротный грохот в стену. Захожу. Пьяненькая. Настроение мирное.
– Писять хочу, – жалуется игриво. Перекладываю на тележку, набитую подушками. Везу по назначению. Просит поставить на ноги. Придерживаю, она почти что ходит.
– Выйди за дверь, – приказывает. Послушно выхожу.
Затем, спустя пару минут, зовет обратно.
Уже дома, когда опускаю ее на пол, внезапным цепким захватом обвивает шею и повисает, как разбитый параличом угорь.
– Нога почти не болит, – с довольной ухмылкой говорит. Совсем близко, я чувствую алкогольный душок.
– Прекрасно. А теперь ложись.
– Нет уж. Давай потанцуем, – кокетливо заявляет. – Хочу танцевать.
– Очень польщен, но потанцуем в следующий раз.
– А я хочу сейчас! – капризно повышает голос. И давит за шею сильнее.
– Ладно. Только не долго.
Прижимаю ее талию, медленно вихляем бедрами. В тишине, среди мусора и блеска пустых бутылок это выглядит предельно романтично.
– Ох и бревнище ты, – говорит обижено. – Наступил на ногу, теперь она снова болеть начала.
Я пытаюсь уложить ее на импровизированную постель. Наконец-то выходит.
– Как записи? – любопытствует.
– Уже немного осталось.
– Что описываешь?
– Наш с тобой быт.
– Быт аристократичный, это да, – смеется. – А что потом? Ну, когда закончишь писать.
– Без понятия, – говорю. – Тебя отправлю домой, а сам жить тут буду.
– Совсем бараном диким станешь.
– Поделом.
Намереваюсь уходить. Останавливает, зовет. Приподнявшись на локтях над постелью, нежно и кокетливо говорит:
– У меня кое-что есть для тебя.
– Да? И что же?
– Сюрприз, – лукаво закусывает губу.
– Вот как, интересно, – говорю. А самого бросает в пот. Боюсь я таких коварных бабских взглядов.
Она просовывает руку в закрытую книгу и достает оттуда квадратный серебристый пакетик.
– Что это? – недоумеваю.
– А как ты думаешь?
– Леденец какой-нибудь?
– Почти. Это презерватив, – ухмыляется. Облизывает губы языком. – Случайно в книге нашла.
– Нормальной закладки не было?
Иена молчит. Нависает тишина, долгая и напряженная. Для меня, по крайней мере. Ее выражение более чем расслаблено.
И тут она властным голосом спрашивает:
– Может ты меня трахнешь, в кои-то веки?
Так и сказала, туши. В кои-то веки.
***
Я не собираюсь в красочных подробностях описывать секс. Общие его очертания должны быть вам, тушули, известны.
Скажу одно. Мы спаривались, как кроли. Или как львы. А львы, между прочим, могут до тридцати раз в день.
Перерыва на туалет и чумовой шлак мне вполне хватало для восстановления сил.
Иногда мне даже казалось, что Иена или развалиться, или у нее вот-вот отвалится голова. Или еще что-нибудь.
***
Теперь я понимаю мужчин. Ох, как понимаю. Не зря папа говорил, что самые скучные минуты в жизни любого мужчины – между эякуляцией и следующей эрекцией.
***
