– Я предпочитаю вассалов! – возражает ей мой брат.
Эштон, смеясь, продвигает дипломатическую линию:
– Я вот что предлагаю: уже почти стемнело, девочки замёрзли, и нам нужно определить победителя.
– Мы с Алексом победители, ты что, не понял ещё что ли? – опять орёт Настя, привыкшая величать моего брата Лёху Алексом, что совсем не правильно. – Нас ни разу не подбили!
– Так и меня ни разу даже не задело! – тут же парирует ей Эштон.
– Это потому что ты трус и в окопе сидишь! Позорище! В нашем роду таких ещё не было!
Последние слова Насти неприятно задели Эштона, я это сразу увидела по перемене в его взгляде и исчезнувшей улыбке.
– Хорошо, пусть так. Алексей, я предлагаю вот что: играем на выбывание, считаем только попадания в голову парням. Девочек выбиваем только целясь в корпус, за попадание в лицо стрелок считается убитым. Что скажешь?
– Идёт, – тут же отзывается мой брат.
– Согласен на поблажки женщинам, они, правда, хорошо уже подмокли, – подаёт голос Эндрю из-за своей ёлки.
– Но у меня условие! – у моего брата всегда нескончаемый поток идей. – Победитель раздаёт пинки под зад всем побеждённым, кроме девочек! Будем считать это данью!
– Окей! – соглашается Эштон, снова улыбаясь.
Подзывает меня знаком:
– Какое минимальное расстояние тебе необходимо, чтобы сделать меткий бросок?
– Метров 5-7 – не больше. Я не очень меткая.
Эштон вздыхает, думает какое-то время, затем посвящает меня в свой план:
– Пробирайся как можно более незаметно вон к той ёлке, видишь её?
– Да.
– Спрячься за ней и жди, пока я не подам знак.
– Какой?
– Эммм, я просто громко крикну: «Алексей – трепач!».
– Тебе это дорого будет стоить!
– Посмотрим ещё! Как только услышишь это, выбегай из-за своей ёлки и двигайся в сторону бассейна. Как почувствуешь, что точно можешь попасть – запускай снаряд, поняла?
– Поняла. Только ты ори вот что: «Лёха – косой, набитый колбасой!» Запомнил?
Эштон повторяет раз десять русскую фразу, пока она буквально не отлетает от его зубов.
– Слушай, а что это значит? – внезапно интересуется.
– Не бойся, ничего ужасного, но Лёха бесится жутко! – сообщаю с невероятным удовольствием.
– Ладно, сейчас я попробую выбить Эндрю, а ты не высовывайся, поняла? На тебе вся миссия завязана!
– Поняла.
– Отлично.
Спустя двадцать минут на поле боя из выживших остаёмся только мы с Эштоном и Лёха с Настей. На счету обоих снайперов примерно равное количество жертв, и Лёха уже не так весело вопит свои кричалки.
– Давай, пробирайся к месту диверсии, – получаю команду.
Как только я выдвигаюсь ползком из нашего сугроба, Эштон пулей вылетает из-за него же, метая снежки в Лёху, и несётся в сторону, противоположную от моей ели. Офигевший брат начинает обстрел, но поздно: Эштон уже в другом окопе, в опасной близости к нашему Наполеону.
– Лёха!
– Чего тебе?
– А ты не трепач? – интересуется, смеясь, Эштон.
– А ты не офигел ли, шпана мелкая?!– вижу, что брат мой начинает злиться.
– Может, и шпана! – отзывается Эштон с подозрительной иронией. – Главное, чтобы наш герой трепачом не оказался и не получил бы пинок под зад!
Народ на поле битвы начинает ржать, и я чётко вижу, что Эштон моего брата УЖЕ вывел из равновесия.
– Это от тебя, что ли, детсад? Молоко вытри с подбородка, Бэмби!
– А если и от меня? – с этими словами Эштон бросается на открытое, ничем не защищённое пространство.
– Вот ты дурак, Эштон! Тебе конец! – пророчит во всю глотку Эндрю, давясь от смеха.
– Он не дурак! Он гордый камикадзе! – возражает ему Дерек, Настин бойфренд.
– Эштон! Завали его! – пищат хором Кейси, Аннабель и Лурдес, и в этот момент я люблю сестёр самой нежной любовью.
Внезапно слышу наш позывной: «Лёха – косой, набитый колбасой!» Просто кошмарный акцент Эштона вызывает непередаваемую бурю эмоций: народ ржёт так, что никаких комиков не надо! А брат мой слегка так багровеет…
Покидаю свою ёлку, бегу что есть мочи куда условлено, и каково же моё удивление обнаружить, что брат понятия обо мне не имеет, да ему, кажется, вообще нет никакого до меня дела! Вся его багровая злость и внимание сосредоточены на выскочке Эштоне! А меня, похоже, никто даже и соперником не считает! На расстоянии «прямо перед носом» Лёха, наконец, замечает меня, но поздно: моя рука уже совершила свой судьбоносный бросок! Вымученный долгим ожиданием, а оттого намертво слепленный снежный не то что ком, а вообще сугроб, благополучно прилуняется на ясный лик моего единокровного брата, залепив ему всю физиономию, подло проникнув за шиворот и, кажется, даже за пазуху…
На какое-то мгновение на поле сражения воцаряется смертельная тишина, брательник одним медленным движением снимает с лица свой позор, смотрит в мои глаза своими ангельски синими и дьявольски злющими:
– Ну всё, Сонька! Прощайся с жизнью! – с этими словами он срывается с места, а я не жду – спасаюсь, потому что знаю, чем чревата угроза – он точно закопает меня в сугроб, а я это жесть как не люблю!
Лечу с нечеловеческим визгом от рассерженного поражением Бонапарта, слышу свист, смех, чей-то крик:
– Лёха, так не честно! Подставляй Софье зад!
