Маюми нет в постели, я слышу шум воды в ванной и радуюсь тому, что могу украсть кусочек её счастья, любуясь на то, как безмятежно спит её жених. Мне сладко и больно одновременно, знаю, что самое правильное – отвернуться, но глаз своих оторвать не могу, не в силах, не в состоянии. И вдруг мой взгляд замечает на сверкающем лаком дубовом полу дорогого номера некий мусор. Я приглядываюсь… и вижу фольгу от презерватива. Две такие фольги.
Прячу голову под одеяло и рыдаю. Так горько, как, наверное, никогда ещё в своей жизни.
Дождливая ночь в почти непромокаемом спальнике не могла пройти бесследно для такого сахарного создания, как я: у меня жуткая боль в горле, голову распирает воспалением всего, что могло в ней воспалиться, из носа льёт в три ручья, и к вечеру я теряю голос и нормальную температуру тела – у меня жар.
Вся компания развлекается на озере, пока мой несчастный организм сражается с простудой. Но, просыпаясь, я всякий раз нахожу рядом со своим матрасом на полу наполненный стакан с водой и термометр, потому что кто-то, очевидно, следит за моей температурой. Я выпиваю всю воду, но при этом не бегаю в туалет, потому что всё выходит моим больным потом.
В следующий раз просыпаюсь на руках… Эштона! Вижу его подбородок и закрученные над ухом и около шеи каштановые локоны и пытаюсь понять: сплю или мечтаю? Продолжаю молча любоваться предметом своих безутешных грёз, и в тот момент, когда его нога одним бесцеремонным ударом открывает какую-то дверь, понимаю, что это не сон. Охаю, Эштон тут же смотрит на моё лицо, и я замечаю синяки у него под глазами.
– Комната освободилась … вернее, мы с Маюми освободили, потому что тебе нельзя спать на полу в таком состоянии.
С этими словами я оказываюсь на их кровати размера кинг, мне жутко холодно, тороплюсь залезть под простыни, но Эштон меня останавливает.
– Подожди, ты вся мокрая, возьми мою футболку и переоденься. У тебя в сумке нет ни одной подходящей! Вот скажи мне, зачем тебе в лесу столько платьев? Куда ты собиралась их надевать?
– У меня ж День Рождения, – шепчу в ответ, потому что голоса нет… совсем.
– Это только один день и одного платья, думаю, было бы достаточно!
Он улыбается, и эта улыбка – самое лучшее лекарство в мире, оно может вылечить от чего угодно, да от всего плохого вообще!
– Ну… я же должна иметь выбор… смотря, какое настроение будет! – тоже улыбаюсь своей несмешной шутке.
– Два учебника по фармакологии, пять платьев, мешок косметики, увесистый дневник на толстой металлической пружине – это как раз необходимый минимум выживания в Канадском дремучем лесу! – улыбается ещё шире.
Я хриплю в ответ, а должна была рассмеяться.
– Ну, в принципе, фармакологией можно отбиваться от медведей при случае, а платья пустить на строительство палатки, которую никто из нас не додумался взять с собой на случай дождя!
Мы оба смеёмся, и я узнаю в эти неожиданные минуты того самого Эштона… Того, который остался жить в прошлом, в предрождественские декабрьские, самые счастливые в моей жизни недели.
– Где ты был, Эштон? – хриплю.
И мысленно добавляю всё, что не дают произнести вслух воспалённые связки: «Где ты всё это время был, все эти годы моих мучений, моей отчаянной в своём упорстве и неразделённости любви к тебе, Эштон?»
Он думает, что я брежу, вижу это по выражению его лица, по нахмуренным бровям, но он отвечает:
– Я всё время здесь. Если температура не спадёт, или тебе станет хуже, позвоню в 911.
– Не надо! – шиплю.
– Знаю, что не хочется двадцатый День Рождения отмечать в больнице, поэтому пока и не звоню. Но ты молчи, тебе говорить нельзя. И да, есть хорошая новость: мне удалось найти твой любимый травяной чай!
Эштон демонстрирует мне открытую коробку с сонным медведем – это детский чай для блаженного младенческого сна.
– Откуда?
Действительно, откуда? Как в лесу, в этой дыре, где нет суперсторов, волмартов и сэйфвэев, он умудрился достать этот чай?!
– Попросил у одной отдыхающей пары с детьми! – светится от гордости!
– Спасибо! – тихо шепчу и прошу, всеми фибрами своей души умоляю земной шар остановиться, замереть в этом мгновении навсегда, навечно.
Пусть я эгоистка, пусть…
– Не за что! – бодро отвечает моё счастье. – Когда-то я мечтал стать доктором, вот на тебе и попрактикуюсь! Если вылечу, вернусь на медицинский! – сообщает, подмигивая.
И я постараюсь изо всех сил завтра же быть здоровой, ведь ты же должен, ты просто обязан стать хирургом, Эштон, как и мечтал всегда!
Вам когда-нибудь снились эротические сны? Мне однажды. И это случилось в тот раз, когда меня лихорадило от простуды.
Меня знобит – странное ощущение-понимание, что ты болен, но при этом ломота в костях и озноб, перекатывающийся мягкими волнами по коже, приятны. Сознание размывается, делая мир не таким острым и ярким, погружая в состояние полусна, где всё возможно… даже самое тайное, желанное и сокровенное имеет шанс сбыться. Пусть и во сне.
