— Да, я знаю. И он это знает, но… сделать ничего не может. Сказал мне сейчас, что не имеет права быть счастливым, если ты несчастна, представляешь? Смешной…
Мне больно. Больно теперь уже за отца. Я знаю, он сейчас внизу терзает себя, ругает, мучает — это в его духе, в его характере.
— И что… он тоже знает о…моей проблеме?!
— Конечно. Неужели думаешь, не заметил? Алекс, который всегда держит тебя в поле зрения? Признался недавно, что вы уже месяц не говорили по душам, страдает, скучает по тебе.
— Как я могу говорить с ним о… о таком?
— Но говорить нужно, Соняш. Тебе легче будет. Выбери меня… Я знаю, тебе привычнее отцу открываться, но… в этих вопросах, наверное, лучше между нами девочками!
— Лучше… — соглашаюсь.
— Оно ведь как, если ничего больше не будет у вас — то поболит, а потом понемногу на спад пойдёт. Главное, Соня, если чувствуешь, что с его стороны точно ничего нет, не ищи с ним встреч, не пытайся понравиться — бесполезно это. Их, этих Соболевых, привлечь ничем нельзя, их реакции непредсказуемы и необъяснимы. Все, абсолютно все, кто нас знают, задаются одним и тем же вопросом: почему она? Веришь, я и сама до сих пор точно не знаю, но в отличие от всей предыдущей жизни теперь хотя бы примерно догадываюсь.
— Почему? — это вопрос века.
Мама молчит, и мне кажется, что от её ответа зависит моя жизнь.
— Почему, мам?!
Разворачиваюсь и смотрю в её синие глаза… Красивые… Мои тоже синие, но оттенок… оттенок у матери необыкновенный, такой тёмный, глубокий цвет!
— Причины нет, и никогда не было. Просто влюбился и всё. На ровном месте. Я ничего не сделала, ничего! О красоте своей выдающейся вообще молчу. Он говорит, что увидел меня в толпе, глаза понравились. А мало ли красивых глаз, Соняш? И в каком это, интересно, месте мои — красивые?
— Цвет, мам… Цвет редкий, если долго смотреть — затягивает. И потом, никто не влюбляется с первого взгляда, понравиться человек может, это так, но любовь… она приходит потом!
— Если Алексу верить, то у него как раз всё с одного только взгляда и вышло.
— Ты неверно его поняла. Невнимательно слушала…
— Он рассказывал и тебе тоже?
— Да…
— И?
— Ты прыгнула — это его прибило, он испугался за тебя. Пока искал тебя там, в той воде, пережил всю свою жизнь наперёд — это сильнейшее эмоциональное потрясение. А потом романтика, вы двое, утро, море…
— В этих же обстоятельствах было полно других девчонок и большая часть в разы красивее и смелее меня.
— А может, он хотел несмелую?
— И такие были. Поверь, там были всякие. Вопрос открыт: почему?
— Ну не знаю…
— Вот и я до сих пор доподлинно не знаю. Больше скажу — он тоже не знает. У него одна теория: «ты была мне предназначена, я тебя сразу узнал». Бред какой-то.
— А если не бред, мам? Если это правда?
— А если правда, отпусти Эштона из своего сердца. Не похоже, чтоб он узнал тебя…
— Не похоже… — снова соглашаюсь. — Значит, нет никакой закономерности, как и никакой надежды.
— Ну… надежда всегда есть. И закономерность найти можно, если очень захотеть.
Снова смотрю в синие глаза, ищу поддержки, неужели поможет? Неужели найдёт, за что зацепиться моему глупому сердцу?
Мама улыбается так тепло:
— Соняш, они же отец и сын… Если я понравилась отцу, то ты, по идее, могла бы понравиться сыну…
— Я думаю об этом вот уже третий месяц, мам! Но он отвернулся, ему плевать, он… он…
— Поцеловал и пропал?
— Да!
Снова слёзы. Снова в висках жар, снова обида давит грудь.
— Сонечка, а если он не моногам, как его отец?
— Не понимаю…
— Нагуляться парень хочет, вот и всё. Что-то почувствовал к тебе, что-то светлое, хорошее, потому и поцеловал. А потом подумал и пожалел, потому что девочек они хотят в этом возрасте много и разных, вспомни брата своего! Как там в песне было? «Девушки бывают разные, чёрные, белые, красные!» — мама тянет эту строчку из незнакомой мне песни на козлиный манер, и мы обе заливаемся смехом — эмоции у обеих шаткие, из горя в непредсказуемую радость.
Отдышавшись, мама продолжает:
— Он просто решил не обижать тебя, Соняш. А избегает, потому что стыдно или самому тяжело. Если есть чувства у него, поверь, вернётся и будет в ногах валяться… а если нет, то и не нужно!
— Эштон и валяться?! Ты ни с кем его не перепутала?
— Ни с кем! Шучу я просто! — снова смеётся.
И я тоже смеюсь. А потом мы долго обнимаемся.
— Мам…я так завидую тебе…, но ты не думай, по-хорошему только!
— Не завидуй Соняш, меня эта зависть людская чуть со свету не сжила. И знаешь, что скажу тебе… — внезапно замолкает.
— Что?
— Не известно ещё что хуже: отсутствие этой их любви или наоборот…
— Я знаю, как тебе досталось, мам.
— Не всё знаешь. Увернуться, укрыться невозможно, нельзя. Скажешь себе: не хочу, не буду! А что толку? Если он решит, что ты его женщина — конец. Или поддашься, или изведёт и тебя, и себя. А быть с ними… Ох, Соня… Лучше бы ты влюбилась в парня попроще…
— Тогда и счастье будет проще…
Мама смеётся, целуя в макушку:
— Да… Чувствуется воспитание, приложил мой муженёк руку к твоему уму основательно, я смотрю. У тебя свои-то мысли есть на этот счёт вообще?
— А если они такие же? Может, мы мыслим одинаково!
