«Молодчина», — подумал я, вися в воздухе, однако тут же отметил, что решение офицера, исходя из моих собственных целей, нуждается в кардинальной корректировке.
Педантично отметив погоны и убедившись, что более старшего по званию в толпе стрелков нет, я спустился чуть ниже, прямо к темени обреченного лейтенанта. Поначалу меня встретило яростное сопротивление личности, объяснимое, вероятно, тем, что реципиент находился в возбужденном состоянии, но я справился.
— Вы двое — ты и ты! Возьмите труп и отнесите его во флигель! — приказал я уже устами офицера.
Убитого стрелка подняли сильные руки товарищей и послушно потащили внутрь парка. Прихватив подсумок с гранатами, лейтенант отправился вслед за ними.
Во флигеле я велел бойцам возвращаться к парадному, а сам быстро пошел ко дворцу. Мой новый пленник в это время казался связан невидимыми, но несокрушимыми путами. Впервые за все время «переселений» я столкнулся с открытым сопротивлением личности. Николай Второй попытался вытолкнуть меня однажды — факт, однако, что сделал это в состоянии ужасного шока. С тем же, что реципиент сопротивляется сразу после вселения, я сталкивался впервые. Возможно, это объяснялось индивидуальной устойчивостью неизвестного мне офицера к подобным «виртуальным» нападениям, а возможно, его состоянием в данным момент. Вероятно, его личность пыталась разобраться с тем, что произошло у ворот и на мосту, а посему воспринимала мое вторжение в разум не как феномен, а как опасное нападение на дворец. Реакцией на заведомую атаку соответственно явилось яростное сопротивление. В этом был определенный риск — я не знал, есть ли у него допуск, и не был уверен в том, что в критической ситуации немецкий лейтенант не вытолкнет меня так же, как это сделал один раз русский царь. Формальному контролю тем не менее он пока поддавался.
В конце концов я решил не рисковать. Пройдя дикий парк, я добрался до декоративного сада, украшенного газонами и цветочными клумбами, присыпанными сейчас подтаявшим снегом. Отыскав первое же укромное место — буквально то, которое бросилось мне в глаза, я забросил сумку с гранатами внутрь обширного кустарника. Место показалось мне привлекательным в силу двух причин: во-первых, сад был разбит на правильные квадраты, заполненные густой растительностью, в голых, но темных ветвях которого сумка оказалась совершенно не видна. А во-вторых, на перекрестье двух выбранных мной дорожек, на каменном постаменте располагалась фигура античной богини, судя по шлему — Минервы, которую я мог взять за метку для обнаружения спрятанных таким незамысловатым способом пехотных гранат.
Далее все было просто. Привычно — два существа в одном — я направился к главному фасаду дворца. Под сферической крышей здесь скрывался Мраморный вестибюль — главный вход и главное украшение потсдамского Версаля. Пятеро в серых мундирах, очевидно, уже лейб-гвардейцы, попытались меня остановить и принялись расспрашивать, что происходит в парке. Без прений и разговоров я разрядил в них маузер. Буквально через секунду нечто горячее со свистом пронзило мне бок. Дернувшись от обжигающей боли, я глянул вниз и увидел расползающееся на мундире пятно…
Когда я поднялся в воздух, зрение вновь прояснилось, я осознал себя парящим прямо в Мраморном зале над изрешеченным пулями телом умирающего лейтенанта. Глаза отважного офицера смотрели вверх, в потолок, но казалось, будто глядит он прямо на несуществующего меня.
Я вздрогнул. Для подобного спазма у меня не было тела, однако страх перед только что совершенной резней запомнился мне в тот момент хорошо. Было ли благом то, что творил я сейчас, убивая случайных людей налево и направо, шагая по головам? Невинными назвать их было нельзя — все-таки стрелял и рубил я военных, а значит, потенциально готовых к смерти людей, однако тут крылось иное. Бессмысленные убийства уже семерых несчастных немецких солдат, совершенные последовательно и скоро — едва ли за полчаса, — я мог считать откровенно подлыми. Ведь я убивал их не в спину, а хуже, не только калеча тела, но превращая захваченных носителей в изменников и предателей в глазах сослуживцев, в глазах жен и детей, которых, возможно, убитые мной солдаты оставляли в родных деревнях и городах.
Однако я вспомнил виды, которые ежедневно во время своих путешествий мог наблюдать в окопах по обе стороны фронта — брустверы и траншеи, заваленные трупами после артиллерийских обстрелов. Война не может быть выиграна без жертв, и дань, что я собираю сейчас, ничтожно мала по сравнению с океанским валом из трупов, который обрушится на Европу в ближайшие пару лет, если я сейчас провалюсь!
