С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может. Вы знаете, я не злоблив, но пишу убежденный в правоте своего мнения. Это больно и тяжко, но верю, что к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит море крови!
Утро началось тяжко. Продиктовав вчера телеграмму о роспуске Думы, совершенно измотанный, я кое-как добрался до «резиденции» в сопровождении Воейкова и бухнулся мешком на кровать. Спал мертво, а пробудился как от удара и резко вскочил, комкая простыню. Тело ощущалось, будто налитое свинцом. Голова болела ужасно, набухшие веки опускались на красные, несмотря на длительный отдых, глаза. Все общее самочувствие казалось отвратительным, а сквозь окно, из вчера еще залитой солнцем дали, таращились на меня серые, пухлые облака.
Перед сном Воейков заставил меня облачиться в ночную рубашку, и сейчас я чувствовал себя в ней как сбежавший из клиники пациент. Через силу я вытащил себя из постели, скинул нелепую ночную одежду, быстро умылся, натянул армейскую гимнастерку, опоясался, надел сапоги.
Затем почему-то снова подошел к зеркалу. Странно, но находясь в новом теле почти три дня, я не имел возможности внимательно его изучить. В Зимнем было полно зеркал, но останавливаться, чтобы неспешно рассмотреть себя, не хватало времени. В туалетной салона-вагона я также видел свое отражение, но ночевал с Фредериксом и изучать в этих условиях лицо и новое тело являлось не то чтобы дискомфортным, но просто излишним — у царского окружения и так имелась масса поводов для удивления странным поведением Императора, его изменившимися характером, темпераментом, даже манерой речи. Удобный случай для изучения представился только сейчас.
Медленно я провел рукой по небритой щеке.
Для сорока восьми лет и примитивного века, в котором еще не могли лечить сифилис и тиф, очень удивляла ухоженность Императора, которая, если говорить откровенно, показалась мне чрезмерной для мужчины. С другой стороны, размышлял я, царственная особа есть царственная особа, и ежедневные травяные примочки, паровые ванны, втирания, шампуни, бальзамы и прочие косметические средства, а также процедуры, которые, как подсказывала память, Николай был вынужден претерпевать, могли оказать положительное воздействие даже при общем низком уровне медицины. Все эти процедуры вовсе не являлись, как станут говорить в будущем, признаком метросексуальности и определялись не желанием Николая хорошо выглядеть, а традицией этикета, к которой будущего государя приучали с детства. Коже далеко не юного самодержца позавидовали бы, ей-богу, многие модели из моего предапокалипсического времени и уж, тем более, всякая местная красавица.
Николай был сероглаз, имел открытое, простое лицо, поджарое, сильное тело, почти лишенное жира, сдержанные манеры, тихую речь, невысокий рост и необычайно крепкую нервную систему. Поведение Николая, за которым в первые часы своего пребывания в прошлом я старался только наблюдать, не подчиняя своей воле, являлось показательным в этом смысле.
Говорят, существует понятие — «царский характер». Это сумма качеств, позволяющая производить впечатление мощной личности и непробиваемой воли. У Николая это отсутствовало.
Вопреки расхожему мнению, Николай оказался необычайно упрямым человеком, а вовсе не «тряпкой», как полагал я ранее, исходя из неполных о нем представлений. Разумеется, для правителя его характер показался мне не вполне подходящим, ибо вслух Николай почти никогда не отстаивал своих решений перед подданными, родственниками или послами держав. Он соглашался с их мнением или молчал, или же отвечал неопределенно. Однако почти ничто, кроме долгих доводов убеждения, не могло заставить русского Государя поменять свою позицию в каком-то вопросе, ибо отмалчиваясь и не возражая, Николай тем не менее всегда поступал по-своему, совершенно не думая о том, что его собеседникам казалось, будто им удалось его убедить.
