Как я понимаю, кровавая революция, не управляемая пока ни из Думы, ни из Советов, к дворцу не спешила. Сорок тысяч вооруженных изменников, ближайшие казармы которых располагались в пяти километрах от парка, не смели войти в царский дворец, полный сокровищ и драгоценностей, — и это при общем безумии мародерства и грабежей, уже расползавшихся по столице!
Как сообщили уцелевшие, утром следующего дня Александра Федоровна провела смотр оставшейся при ней Гвардии. Князь Долгорукий предлагал бежать, бросив Двор и Дворец, но она отказалась, поскольку больные Дочери и Наследник могли не вынести скачки по занесенным снегом дорогам. Ваша супруга приняла решение, Государь: если мятежники решатся напасть на ее дом и ее Семью — она даст им страшный отпор.
Сил, слава богу, хватало. Уцелевший камер-лакей описал картину подробно — ведь он видел ее собственными глазами. В девять утра комендант заиграл тревогу. Как и положено, по сигналу перед главным входом построились казаки конвоя, развернутым строем, на крупах своих лошадей — лейб-гвардии Ее Величества роты: гвардейская Кубанская сотня и гвардейская Терская. Рядом с атаманцами встал батальон Гвардейского экипажа, батальон гвардейского сводного пехотного полка, а также зенитная батарея — вместе почти две тысячи человек. Конечно, армия Государыни была слишком мала по сравнению с гарнизоном столицы, но этими силами было возможно организовать полноценную круговую позицию и выдержать достаточно долго.
Оборону вокруг дворца Долгорукий организовал по всем правилам. От конвоя по линиям дворец-вокзал, дворец-казармы и дворец-город отправили постоянные разъезды, кочующие по шоссе и ночью и днем. Входы вдоль забора перекопали, кусты, мешающие прямому прострелу с позиций, немедленно состригли или спалили. Зенитная батарея и пулеметы Гвардейского экипажа заняли удобные пункты на трактах, годные для прямого и навесного огня. Улицы, ведущие от села ко дворцу, таким образом, стали надежно перекрыты. Воистину, Государь, в тот день произошло чудо — подобное тому, что было уже на Вашей памяти с Бонч-Бруевичем и, как рассказывают, с Непениным: в то время как гвардия в городе бунтовала, гвардия перед лицом Государыни свято выполнила свой долг. Я знаю, Ваше Величество, средь нас, офицеров гвардии, никогда не было ни одного человека, который не мечтал бы в кадетские годы умереть за своего государя. Что бы ни твердила либеральная пропаганда, эта картина из детства, это видение, эта мысль — проявить бесстрашие перед лицом Императора оставались с каждым из нас всегда. Возможно, на тех, кто гулял в Петрограде, напялив красную повязку, подобные мысли уже не оказывали воздействия, но здесь, перед глазами Императрицы, лейб-гвардия не могла изменить!
Удар пришелся защитникам в спину. Ранним утром следующего дня, хотя массы восставших так и не решились идти на дворец, Александру Федоровну предал ближайший из тех, на кого она полагалась. Мои слова, Государь, подтверждали сотни свидетелей: 11 марта, ночью, тайком, пока Императрица спала, под командованием вашего брата, Великого князя Кирилла, из Царского Села ушел Гвардейский экипаж. Как сообщили позже, с красным бантом на кителе и с царскими вензелями на погонах несколько часов спустя Кирилл привел часть к Таврическому Дворцу — присягать революции и Думе.[16] Вместе с матросами Великий Князь увел роту железнодорожного батальона, все орудия и все пулеметы. Во дворце остались две сотни атаманцев с шашками. При любом дальнейшем раскладе, Ваше Величество, это означало конец.
Я поднял глаза на Келлера. На мгновение в воздухе повисла полная и гнетущая тишина.
— Она сдалась? — спросил я.
— Две сотни всадников — слишком смешная армия даже для русской императрицы, — качнул подбородком Келлер. — Да, на этом все кончилось. Дума, извещенная о плачевном положении Царского Села все тем же князем Кириллом, прислала к вечеру делегатов с предложением сдаться. За делегатами из казарм поползли мятежные части. Не способные совершить святотатство самостоятельно, солдаты двинулись, возбужденные присланными к ним болтунами. Пламенные речи революционных ораторов смягчали угрызения солдатской совести, а красные банты, привезенные думцами из столицы, казались индульгенцией за грехи… Во избежание бессмысленного уже кровопролития, Ее Императорское Величество попросила у думцев одно: свите, фрейлинам, слугам, бойцам лейб-конвоя мятежники должны были обеспечить выезд из восставшего города. Все жители Царского могли свободно покинуть дворец в течение суток кроме…
— Кроме нее и Семьи, — закончил я за него. — Понятно, Федор Артурович. Ну, едемте. Хочу все увидеть сам.
В Царское прибыли к вечеру, на автомобиле, конфискованном во время взятия Питера у одного из «временных министров». Мой бронепоезд находился в Ревеле, и выбирать между транспортными средствами не приходилось. Знаменитый Екатерининский дворец встретил меня хмурым парком и темными зевами оконных арок — электричество по-прежнему не подключили.
