Первым, что я смог рассмотреть подробно, стал настежь открытый парадный въезд в Александровский корпус. Екатерининский дворец остался левее, и мы с Келлером, подпрыгивая на кочках, заехали на рычащей и вздрагивающей машине во внутренний двор, остановившись прямо у чудесной мраморной колоннады.
Спрыгнув с подножки и никого не дожидаясь, я поспешил вовнутрь. Одинокий караульный на входе вытянулся при моем приближении, но мне не было до него дела. Бесконечные залы пустого дворца разворачивались передо мной широкою анфиладой. Некогда величественные и прекрасные, сейчас эти стены дышали только сумрачным упокоением и странным запахом разложения, гнетущим как в убогом могильнике, так и в роскошном дворцовом склепе. То был запах смерти и пустоты.
Караульный и спешивший за мной генерал граф Келлер остались единственными людьми в этом гигантском мрачно-торжественном запустении. Лифты давно не работали, лестницы заваливал мусор. Солдатская масса, ворвавшаяся сюда после ареста Семьи и Императрицы, разнесла и разграбила роскошный дворец. Остались лишь стены и величественные пролеты над головой, роскошные, но грязные арки, разбитые пулями статуи, изрезанные ножами колонны. Как гордая женщина, изнасилованная, избитая и лишенная одежды, вызывает не вожделение, а отторжение и жалость, так и огромный царский дворец, лишенный привычных изысканных декораций, вызывал во мне только ощущение тягучей безысходности и ужасной, страшной потери.
На первом этаже, минуя дворцовые анфилады, мы прошли через апартаменты, которые Дочери и Царица занимали перед восстанием в Петрограде. В гостиной Ее Величества я заметил множество пузырьков со святой водой, лекарствами и микстурами. В прихожей царских опочивален — большую, смятую сапогом картонную коробку. Опрокинутая навзничь она раскрылась. Из-под крышки виднелись локоны Великих Княжон — длинные волосы, остриженные ими совсем недавно из-за болезни корью. Хранимые царскими Дочерьми девичьи локоны казались совсем никчемными их пленителям — их бросили здесь как мусор.
В столовой царской Семьи стояло одинокое кресло-качалка, в котором, очевидно, супруга царственного Николая, мучаясь головной болью и недомоганием, проводила тяжкие дни накануне восстания. Я горестно вздохнул, ведь передо мной стоял в каком-то смысле последний трон последней русской Императрицы — последнее кресло, в котором ей довелось сидеть.
С первого этажа мы побежали в цоколь — туда, где находились комнаты охраны и комнаты, в которых, по словам Келлера, в последние дни перед штурмом содержалась царская Семья.
Как везде — этажами выше, в соседних корпусах и на улице, — в цоколе царил неописуемый беспорядок. Было разбито, разорвано, исцарапано и повалено все, кроме самих стен. Вещи и их осколки валялись на полу в дичайшем разброде, путаясь под ногами, мешая продвигаться вперед. И лишь одна из комнат поражала идеальною чистотой.
Клянусь, за последние дни мне довелось видеть многое. Разлетающиеся мозги Рузского в вагоне-салоне и болванки двенадцатидюймовок, разбивающих в прах стены Петропавловской крепости. Однако ничто до сих пор не производило на меня более страшного впечатления, чем вид этой маленькой, чисто прибранной комнаты на фоне всеобщего разорения и разлада.
Ибо чистота в этой комнатке была попросту
Осторожно я протолкнул слюну в горло. В этот миг тишина зазвенела в моих ушах.
Не слишком большая, метров сорок или тридцать пять квадратных, оклеенная обоями в клеточку, комната казалась довольно темной. Впечатление это усиливал вид за окном — створки последнего упирались в высокий косогор, на котором возвышался соседний дворцовый корпус. Тень холма и высокого здания загораживала помещение от солнца, поэтому, хотя портьеры отсутствовали на этом окне, вокруг царил мистический полумрак.
В окне была установлена тяжелая металлическая решетка. Сама комната соседствовала еще с одной, вероятно, кладовой или погребом, от которой ее отделяла фанерная перегородка. В перегородке находилась наглухо заколоченная дверь.
Фанеру и дверное полотно испещряли следы от множества пуль! Стало ясно: здесь убивали людей…
Далее под окнами вдоль карниза тянулись красноватые, еле заметные глазу разводы. Я понял: это тянулись следы от замытых кровавых луж…
На прочих стенах также виднелись следы от пуль, очень много и очень разнообразно: следы неслись веером по дуге, по прямой, одиночными кратерами мигали мне в цветастых обоях. Значит, те, кого убивали, метались по комнатам, прежде чем умереть…
Наконец на полу я заметил вмятины штыковых ударов. Догадался: прежде чем несчастные умерли, их докалывали штыками…
Последними увидел два пулевых отверстия в паркетных досках. Медленно отвел взгляд: тех, кого было лень докалывать, стреляли лежащими на полу…
А на стене за спиной, словно завершая картину, некий революционный юморист остроумно нацарапал строчку из Гейне:
Все это время Келлер молчал за моей спиной — и клянусь, комментарии тут были бы лишними.
