— А разве, Государь, там стоят какие-то другие? — подняв тонкую бровь, возразил генерал. — Таврический Дворец охраняет собственный Его Императорского Величества Лейб-гвардии Преображенский полк, созданный еще Вашим славным предком Петром Великим. Все дело в том, что гвардейским полками командуют аристократы, а Дума наполовину состоит из представителей аристократии и сынков фабрикантов. Остальное не сложно додумать… Армейские же стрелковые полки поддались всеобщему разложению. Кроме того, Хабалов сообщал что в частях пустили слух, будто в течениеи недели все столичные подразделения отправят на фронт, на передовую… вот и поднялись.
— Кто мог пустить такой слух, как я понимаю, догадаться тоже не сложно?
— Как скажете, Ваше Величество.
Тихо выругавшись, я ткнул ему пальцем в грудь:.
— Нет уж это вы как высший военный руководитель, скажете мне, что теперь делать!. В городе оказались не благонадежные части, никчемный гарнизонный начальник, и военный министр-идиот, который даже не может заставить типографии печатать листовки!
— Все назначения подписаны вами, Ваше Величество, — уверенно возразил Алексеев. — Я неоднократно указывал на то, что генерал Хабалов не способен поддерживать в столице порядок, так же как Беляев — руководить военным ведомством во время войны. То же касается и прочих одиозных назначений …
В отчаянии, я отмахнулся.
Все выглядело просто великолепно. Значит, как и в случае с Протопоповым, во всем виноват я сам, то есть царь Николай, остальные же агнцы.
Совершенно обессиленный словами начальника Штаба, я отыскал глазами ближайший стул, сел и грузно отвалился на спинку. Сосредоточиться было трудно. Мысли путались. Сердце стучало ожесточенно — я словно слышал каждый его удар.
Наконец, мне удалось успокоиться: мы с Николаем разные люди и то, что не вышло у одного, вполне может получиться у другого. Если мои министры бессильны, то единственной властью в городе на время бунта остается Государственная дума. Ее признает толпа и, вероятно, с ней связаны заговорщики. Я подозвал к себе Воейкова:.
— Вот что… свяжите меня с Родзянко!
В отличие от нерасторопного Протопопова, энергичный Родзянко вышел со мной на связь уже через час. Получив приглашение, председатель государственной Думы не собирался медлить и прибыл в расположение штаба на шикарном автомобиле в сопровождении вооруженного эскорта из преображенцев и волынских стрелков. Впрочем, теперь это уже был не председатель «подделки под парламент», каким его всегда почитали при Дворе. В данный момент со мной разговаривал настоящий полновластный хозяин затопленного бунтом многомиллионного города.
В расположение штаба петербургского гарнизона он прибыл явно без опаски. Во-первых, неприкосновенность гарантировал ему лично Императоря, а, во-вторых, и я, и сам господин Родзянко прекрасно понимали, что стержень восстания не может быть заключен сейчас в одном человеке, пусть даже лидере Думы. Убей я его сейчас, останутся еще несколько сот депутатов и огромная толпа бастующих горожан.
Связист протянул мне трубку, я взял ее и снова отвалился на спинку стула.
— Депутаты Думы требуют немедленной отставки Вашего правительства, Государь, — начал Родзянко сходу, едва поздоровавшись, будто разговаривал не с Императором, а с одним из своих думских товарищей-крикунов. — Заметьте, этого требую не я, а все представительное собрание единодушно. На сегодняшний день полная замена министров является единственной мерой, способной остановить кровопролитие!
— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся я, стараясь придать голосу по возможности вежливое выражение. — Видимо поэтому вы затеяли игры в буйствующий народ? Трудно было с Путиловым договориться?
— Не будем бросаться друг в друга взаимными обвинениями, Ваше Величество, этак далеко можно зайти, — проигнорировав вопрос, нагло парировал Родзянко. — Вы меня еще изменником назовите.
— А разве вы не изменник? — яЯ удивленно хмыкнул. — Формально, после роспуска Думы вы более не являетесь ее председателем и вообще депутатом. Отказ подчиниться указу законной власти, — указу о роспуске Думы, — есть государственная измена чистой воды. Тем более во время войны.
— Вопрос лишь в том, что именно считать законной властью.
— Даже так?
— Давайте оставим это, Ваше Величество, — Родзянко посерьезнел. — Положение в столице, ей богу, грозное. Оно вызывает у меня тревогу за судьбу родины и народа.
Я откровенно расхохотался:.
— Полегче на поворотах, Михаил Владимирович, меньше пафоса, а то меня может стошнить.
— При слове Родина, Государь?
От наглости Председателя, меня охватил необъяснимый задор.
— От ваших речей, милостивый государь! — воскликнул я. — Фразы вроде «родина и народ» не должны исходить из уст человека, только что предавшего и то, и другое!
Родзянко чуть помолчал.
— Мне кажется государь, вы несколько изменились. Манера речи и поведения не вполне соответствуют вашим обычным привычкам, — задумчиво произнес он.
