В мгновение ока мы миновали орудийную засаду, платформу станции с пулеметами и таращащихся на нас безвольных стрелков. С вокзала выбежал надрывающийся Лавиновский и только тут, пришедшие в себя пехотинцы начали хаотично палить по нам из винтовок. Выстрелы мосинок затрещали, гулко отдаваясь в стенках вагонов, но было поздно уже, — развернувшееся орудие дало залп, однако земля взрыхлилась от нас далеко — не попав по вагонам, снаряд ушел в перелет.
В этот момент движение поезда совершенно необъяснимо вдруг начало замедлятся.
Вытаращив глаза, я с гневом бросился к машинисту, но тот, лишь тыкал вперед раскрытой ладонью. За первым же поворотом, который мы только что проскочили, путь перегораживали грубо наваленные камни и бревна.
— Ну, твари, — прокомментировал я совсем не по царски, кровь ударила в голову, и почти не отдавая себе отчет, я заорал: — На таран!
— Чего?!
— Тарань говорю! ВЛоб в лоб!
Железнодорожник посмотрел на меня совершенно обалдевшими глазами, но ослушаться не посмел — рванул к рукояткам.
— Угля, угля! — загремело в кабине. — Сыпь! Сыпь! Сыпь!
Поезд прыгнул вперед.
— Ваше Величество, шли бы назад в вагоны.
— Черта с два! Как думаешь, прошибем?!
— Завал то? Думаю, да! Бронепоезд имеет вес, нечета паре бревен. Пройдем как масло!
— А что ж ты тогда тормозил, старый пень?
— Но как же?! В поезде персона Императора, разве возможно?
— Как видишь! Они же меня к стенке и поставят, если остановимся. Выход один — прорываться. Либо с рельс сойдем, либо…
Железнодорожник кивнул.
— Держи-иись! — заорал он мне и стоящему рядом Фредериксу.
Со страшным стоном, состав вонзился в завал, бревна раскидало как щепки, — брызгами в стороны, расплескивая мимо окон. В то же мгновение, мир вокруг сотряс страшный, неописуемой силы удар. Меня подкинуло в воздух, ударило в стену, вернуло обратно, чуть не вывернув ноги, и лихорадочно затрясло. Тряска эта продолжалась несколько страшных мгновений. Локомотив нешуточно дернулся, подпрыгнул, встряхнулся, но на рельсах, слава богу, многотонное чудовище устояло.
Вцепившись в спасший меня железный поручень, совершенно обалдевший от ужасающего таранного удара, я лихорадочно осмотрелся по сторонам. Все машинисты — стояли. Однако Фредерикс, примостившийся от меня с краю, едва зацепившись за ручку входной двери, брыкнулся в воздухе и буквально вмялся в стекло. Каленка треснула вокруг него широкою паутиной, но все-таки удержала бедного царедворца внутри локомотива.
Мы с Санычем втащили Министра Двора в салон и положили на диван. Выглядел он страшно — вВ кровавых ошметках, с синим лицом и в изодранной битыми сколами одежде., мы с Санычем втащили Министра Двора в салон и повалили на пол.
— Ушли, в божью матерь! — радостно заорал машинист, совершенно не обращая внимания на порезавшие руки осколки и императорскую особу. Однако тут же одумался и заявил по спокойней:. — Получилось, Государь. Получилось!
Станция Дно, все еще вспыхивая за нами ружейными залпами и пулеметным треском, медленно таяла за заснеженными холмами.
3 марта 1917 года.
Станция Юрьев (Дерпт).
Командующий Шестой армией Северного фронта генерал-лейтенант Бонч-Бруевич формально подчинялся Рузскому. Однако то ли личное знакомство с Ниловым сыграло важную роль, то ли, генерал-лейтенант вовремя одумался, узнав про наш прорыв с Дна, но орудийными залпами бронепоезд в Юрьеве никто не встречал. Впрочем, пулеметы и броневики предусмотрительно расставили вдоль железнодорожного полотна. Может просто для безопасности? Совершенно обычно, как на десятках станций перед визитом к Рузскому, на станции Юрьев выстроились встречающие армейские офицеры. Вдоль путей шумели радостные, возбужденные приездом монарха рядовые стрелки и даже местные гражданские обыватели.
Тем не менее, встретил нас Бонч-Бруевич достаточно необычно.
— Что происходит, Государь? — без лишнего пиетета, обратился он ко мне, едва отдав честь и поздоровавшись. — Я только что получил от Рузского телеграмму. Ознакомитесь?
С этими словами он протянул мне телеграфный листок с краткой вклейкой:
Вероятно, это баловался с аппаратом ротмистр Лавиновский.
— Порвите и в камин, — миролюбиво посоветовал я Бонч-Бруевичу. — Это какой-то сумасшедший до телеграфа дорвался. А генерал Рузский мертв.
— Действительно? — Бонч-Бруевич смотрел на меня изучающе.
Тут, если честно, меня начал бесить этот разговор.
— Труп в вагоне, — произнес я отрывисто. — Изволите осмотреть?
Бонч-Бруевич взглянул на меня удивленно — он тоже знал Царя долгую череду лет, и, очевидно, Николай Второй на его памяти ни с кем так резко не разговаривал. Ну и дьявол со всеми политесами, заключил я! Моему реципиенту, если не ошибаюсь, еще в начале правления дали совсем не подходящее прозвище «Кровавый». Однако оправдывать прозвище Николай Второй (вернее мы с ним вдвоем) начал едва ли час назад.
