Аликс Гессенская, она же русская государыня Александра Федоровна, как прежде казалась мне категорически не мила. Мертвая, с бледной кожей, уже отливающей на руках и лице отвратительной голубизной, Аликс в своем посмертии казалась полным олицетворением самой себя, сухой, холодной, высокомерной. Как и при жизни в общении с Двором и сановниками — с суровым выражением на лице, она не могла вызывать во мне тёплых чувствбыла просто отталкивающе некрасивой. Но Николай, знавший Алису лучше и ближе любых царедворцев свиты, и, пожалуй, вообще единственный из окружающих царицу людей,
С усилием подавив эмоции носителя, я проглотил застрявший в горле комок, и еще раз обежал Аликс взглядом. Пугающая смертельно спокойная женщина, лежащие рядом с ней четыре юных мертвых девицы с маленьким бездыханным мальчиком, в такой же, как у царя атаманской черкеске, не являлись моей настоящей семьей. Мне удалось пообщаться с ними лишь раз — на первом и единственном царском обеде в Зимнем дворце. С Алисой мы обменялись тогда парой слов, а с цесаревнами и того меньше. И все же, вид изуродованных трупов этих людей задевал во мне странные струны, вибрация которых отдавала глухими басами в самых темных глубинах души.
Их убивали страшно. В начале двадцатого века еще не было пленки и видеокамер, чтобы запечатлеть процедуру безумной казни, но общий вид комнаты, положение трупов, вмятины от пуль на стене, брызги и лужи крови, разломанная мебель, одежда, отпечатки, следы от сапог, давали огромный простор для анализа и фантазий.
То, что я видел перед собой, Каин назвал жертвоприношением. «Небольшое кровавое воздаяние окажется вам вполне кстати», так говорил он мне, перед отбытием в Могилев. Не знаю, чего именно хотел добиться убийством Семьи проклятый хронокорректор, но сам факт сакрального действа я только что осознал — во всем его страшном облике, с зубастым, звериным оскалом.
Ужасным было другое — эту истину я осознал не один.
В тот же миг я почувствовал, будто кто-то взглянул мне через плечо. Присутствие двух человек в одной голове описать невозможно, некая сила возникла из ниоткуда и вдруг ударила меня — изнутри!
При виде Глядя на лица самых дорогих во всем мире существ, бешенныебешеные эмоции захватили не только меня, — но и носителя моей матрицы. Тело царя Николая вдруг удивительно напряглось, будто бы в страшной судороге, и внезапно, меня словно смяло стальным катком, сдавило со всех сторон. Открытый мне вид оставался прежним — я. Я смотрел сквозь глаза Николая, дышал его легкими, слышал его ушами, н. Но многоекое-что изменилось!
Перепрыгнув через борт, не сознавая себя, не помня, не понимая, тело мое рухнуло к мертвецам. Ноги шагнули сами, и руки, словно живые, коснулись изуродованных смертью лиц. Впав в ступор от удивления, я некоторое время пассивно наблюдал за происходящим. Николай целовал жену и детей, совершая все это независимо от меня. Сраженный ужасным горем, царь просто вытолкнул меня из своего мозга, загнал в самый угол сознания, отбросив как назойливого щенка.
От страха, мой разум вскипел. Решив вернуть захваченные пространства, я попытался расшириться, вырасти, заставляя руки и ноги реципиента подчиниться моему настойчивому контролю.
Не получилось!
Николай даже не сопротивлялся, он просто не обращал на меня внимания, настолько несоразмерны в этот момент были наши возможности.
Обняв цесаревича, муж и отец склонился над трупами, прижимая к груди вихрастую отроческую головку мертвого сына. Слезы брызнули из царских глаз и рычание — дикое и первобытно-утробное вырвалось из уст Государя. От этого невероятного напряжения, меня снова словно бы отключило. Несколько долгих мгновений, я не мог понять, что именно происходит. Разум оставался спокоен и чист, но тело сотрясали конвульсии, сердце стучало, долбило, едва не ломая грудь. Я попытался выпрямить спину, подняться, но ничего не смог сделать. И вдруг — все исчезло. Мягким, но могучим потоком сознание мое рухнуло вниз, словно вымываемое водою. Я перестал ощущать свое тело, вид заслонила тьма…
Более страшных чувств, ей богу, я не испытывал никогда. Энциклопедию я помнил едва ли не наизусть и знал отлично, что Николай всегда являлся примером категорически негневливого человека. Царь спокойно выслушивал сообщения об изменах и бунтах, терпел унижения от собственных сановников, сносил выпады поливающей его грязью прессы, слушал доклады о предательских действиях социалистов и демократов, не обращал внимания на лицемерие родственников и близких. За почти четверть века его Тридцатилетней истории его правления стали известны только два случая проявления высочайшей особой русского Императора ярости или гнева.
