Началось это как-то однажды, Леночке исполнилось полгодика только, и Калерия была еще его женой. Глубокой ночью с подвыпившим случайным приятелем, и сам «датый» выше умеренного, нарвались в районе Филевского парка – хулиганье подростковое, трое обдолбанных дешевой травкой мушкетеров, но один был с ножом. Вот тогда Леонтия и прошибло, с тремя сопляками вообще-то можно было справиться, и нож тот далеко не бандитская «финка», но он убежал. Позорно. Драпал со всех заплетающихся ног, приятель дышал ему в затылок: Лео, да погоди, да подумаешь, да наваляли бы им по первое число! Приятелю что? Удрал как бы нехотя, вослед, как с гуся вода, а за Леонтием могла закрепиться репутация. Но как раз об этом он не думал. Ни тогда, ни потом. Когда критические переломы возникали вновь и вновь, а у кого в жизни их не бывает? Но с той поры плевал он на репутацию. Он думал в подобные минуты о совсем другом. Что вот он, именно он! не увидит более ее лица – никого и никогда вообще не увидит, это ерунда, это не пугало его, – и что не заговорит, как со взрослой по-детски, тоже ведь надо уметь, не поиграет, не поцелует, не позаботится в мелочах. Он всегда уважал и ценил эти «вроде бы пустяки», более важные, чем главные заботы: поправить задравшуюся одежку, отряхнуть шубку, перевязать бантик, а вот пирожное! можно ли? размышлял серьезно вслух, и какую игрушку выбрать, и какой мультик посмотреть, если все это уйдет из жизни вместе с ним, какого черта тогда? И он встречал грядущие потенциально смертельные несчастья во всеоружии паникера. А теперь.
Когда Филон вот так выпрямился на стуле, все четыре ножки закачались, затряслись, от телесного напряжения, только подумал он Леночке, и сразу перестал. Потому что. Нет, не почувствовал и не предугадал, как сказали бы – на интуитивном пороге звериного чутья. Он узнал. Посмотрел и узнал. Так просто. Грядущее несчастье нечего ждать. Оттого, что оно уже настоящее, уже свершившееся, и Филон лишь хочет ему сообщить о том, чего избежать никак нельзя. Как нельзя избежать прошлого, которое наступило – наступило на тебя и потом, злорадно скалясь, пошло во времени в ногу рядом, даже если ты еще не подозреваешь об этом. Леонтий будто бы перескочил через собственные чувства и предчувствия. Не ощутил ни холодка в груди, ни подступающего к горлу комка, ни томления в послабевшем животе. Как если бы скорый поезд метрополитена миновал без остановки все промежуточные станции до конечной нужной, в полном небрежении всех правил своего движения. Так произошло и с Леонтием. Он не почуял след, не уловил запах беды, не впал в естественное сомнение со скрытой надеждой – вдруг и пронесет. Он узнал. Вот так сразу. Что его ждет – наихудшая новость, то самое объявление о конечной станции, от которой поезд дальше не идет, и просьба освободить от своего присутствия вагон. Однако ему хватило мужества заговорить первым.
– Как же с доказательством? Вы изволили сказать, будто бы я оное и есть. Если вы имеете в виду амикуса, мой контакт с ним, то ведь он всего лишь устройство. Что же до меня…, – Леонтий осекся, затруднившись сформулировать. Запутался. И голова. Томограф бы сюда.
– Что же до вас, то…, – Филон выдохнул, тут же обмяк на стуле. И на выдохе было произнесено: – вы умерли.
– Как, как? В смысле? – но это был уже пустой вопрос.
– Вы У-М-Е-Р-Л-И. Простите, – Филон не отвел взгляда.
По тому, как он смотрел прямо в лицо, можно было сверять детектор лжи, и Пальмира, она сделала то же самое, да. Они больше не переглядывались, незачем более было таиться и врать, эта прямота обоих взглядов устраняла самую возможность малейшего недоверия. Брат и сестра заговорили как-то вместе, не перебивая и не дополняя друг дружку, но вместе, будто голос и его отраженное эхо, порой не повторявшее, но шедшее от себя.
– Ваш друг, хм… ваш бывший друг. Он не промахнулся. Попал точно в затылок, меткий выстрел, без вариантов выживания. Вы и не выжили. Моей сестре, … да, мне… лишь удалось за долю секунды переместить вашу биополярную личность в резервуары амикуса, копию вашей базовой памяти мы сделали загодя. На всякий случай. Да, мой брат… я всегда предусмотрителен, хотя мы не ждали, что дойдет до расправы. Вас похоронили позавчера… точнее, кремировали. Ваша жена, Калерия Брониславовна, не пожелала отдать урну с прахом в колумбарий, забрала с собой – как же вы будете там совсем один, она так сказала.
– Позвольте. Позвольте! Я хожу, я говорю. Вижу! Слышу!! Я ощущаю себя, наконец!!! Пусть и не до конца! Я вовсе не чувствую себя цифровым кодом или виртуальным героем. Я вещественен. Я есть!
Он кричал. И знал. Что бесполезно. Они уж точно не виноваты.
– Конечно, вы есть. В пределах этой комнаты. Модулятор амикуса встроил вас в реальное пространство, но очень ограниченное. Не хватает мощности. Вы извините.
Да что же за привычка у них теперь! Все время извиняться. За что? За то, что спасли ему жизнь? Но он не жив больше. Как же так? Бред собачий. Он перешел на шепот. Ползучий. Шипящий. Подземельный.
