Кровь медленно перетекала из одних вен и артерий, наполняя другие, питая их древним, испытанным, страшным колдовством, которое вампиры называли магией крови. Профессор краем сознания ощущал, как с хрустом встают на место вывернутые суставы, как, потрескивая, срастаются, восстанавливаются переломанные кости, как выправляются сгнившие и спекшиеся легкие, как каждая новая капля крови пробуждает целые ткани, разглаживает кожу, наполняет жизнью и силой тело, все крепче сжимавшее профессора в тисках объятий. Голова взрывалась каскадом бессвязных мыслей на множестве языков, диалектов и наречий, в ушах, заглушая шум тока крови, звучали обрывки фраз, слов, песен… Он даже не знал языков, на которых они были произнесены. Но он понимал все.
Внезапно пришла тишина. Она вела за собой темноту. А за ними наступила пустота. Время кончилось. Чувства ушли, оставив только солоноватый привкус на губах и языке.
А потом в пустоте что-то появилось, и она перестала быть пустотой.
А потом в темноте зажегся свет, и она перестала быть темнотой.
А потом в тишине зазвучал голос, и она перестала быть тишиной.
Голос звал его по имени.
Ван Хельсинг моргнул, фокусируя зрение. Глазам был виден увлекательно-зеленоватый потолок морга. Лежу, понял человек. Видимо, на полу. Профессор, ощущая неприятную слабость во всем теле, поморщился и принял сидячее положение. Стол, на котором должно было проводиться вскрытие, пустовал. Более того, на нем не было и следа того, что там лежало. Профессор не увидел ни инструментов, ни кольев, ни серебряных цепочек и распятий — все было стерильно чисто.
— Я немножко прибралась, — тихо сказал хрипловатый женский голос. Ван Хельсинг обернулся. Нитокрис, кутаясь в больничный халат, сидела на соседнем столе — такая же молодая и красивая, как в тот раз, когда он ее впервые увидел. Только волосы были немного короче. С них стекала вода. — Прошлась по зданию госпиталя, усыпила парочку санитаров, подправила память одного настырного врача, нашла душ… — Женщина улыбнулась и добавила: — Мне было бы стыдно показаться перед тобой измазанной кровью и грязью, Артур. Ты и так слишком много видел.
— Ты мне и такая нравишься, — усмехнулся Ван Хельсинг, опираясь на перевернутый стул и вставая. — Пойдем отсюда.
— Пойдем, — сказала она, встав со стола и протянув к нему руки. — Я сделаю так, чтобы нас никто не видел…
— Я имею право на просьбу?
— Проси, чего хочешь. Всегда.
— Когда я тебе надоем… или когда состарюсь окончательно… не уходи, Нитокрис. Лучше
Вампирша хитро прищурилась:
— Для начала попробуй мне надоесть. А состаришься ты еще нескоро — лет на сорок позже положенного. Считай это подарком, Артур — мне все равно некуда девать свое бессмертие…
Ван Хельсинг изумленно смотрел на нее, не зная, что ему ответить. Нитокрис легко рассмеялась, глядя на его ошеломленное лицо.
— Кстати, о подарках… — Она протянула руку: на ладони царицы вампиров лежали гипсовые слепки ее челюстей. — Они единственные в своем роде, но не думаю, что они тебе нужны… Есть идеи?
— Оправим в рамочку и будем хранить, как семейную реликвию, — усмехнулся Ван Хельсинг.
— Не лишено очарования, — оценила вампирша.
