Ван Хельсинг наконец обнаружил неисправность в том, как застегнуты пуговицы на рубашке, и сокрушенно вздохнул. Память отчаянно сбоила, отчего взгляд в зеркале грустнел на глазах. Оставалось разве что найти Нитокрис и спросить…
«Кстати, где она?».
Взгляд профессора прошелся по отраженной в зеркале комнате, мимоходом отмечая детали художественного разгрома, но искомой фигуры не обнаружил.
«Может, она в зеркалах не отражается?» — озадачились оба внутренних голоса. К изумлению Ван Хельсинга, изволила отозваться память: «Да ночью вроде отражалась…».
Ван Хельсинга немного перекосило при мысли о том, при каких именно обстоятельствах Нитокрис могла отражаться ночью в зеркале — в зеркале в
Через три с половиной часа у него начиналась лекция. Ван Хельсинг разродился очередным сокрушенным вздохом, подобрал с пола весьма затейливо скомканный пиджак, отвернулся от зеркала и пошел искать портфель с инструментами.
Блудный инвентарь нашелся в прихожей — между одинокой туфелькой явно не профессорского фасона и размера, и помятой шляпой. По пути Ван Хельсинг еще не раз порадовался внезапной амнезии и собрал обильный урожай из плаща, пары непарных предметов обуви (своего ботинка и второй женской туфельки), висевшего на спинке стула галстука, завязанного двумя смахивавшими на морские узлами в самых неподходящих местах, лежавшей поперек прохода вешалки для верхней одежды и приталенного черного френча, от которого исходил слабый, но знакомый аромат каких-то известных духов, названия которых профессор не помнил. Вслед за каждой следующей находкой память вяло подавала признаки жизни, побуждая воображение профессора строить все новые и новые догадки и гипотезы. Так что достиг портфеля Ван Хельсинг с жуткой головной болью, вытаращенными глазами и твердой уверенностью в том, что яркое воображение — это зло.
Упорядочив трофеи путем частичного надевания на себя, профессор, морщась от нытья внутри черепной коробки, открыл дверь на кухню. Так как все это время он находился в непрерывном и непродуктивном диалоге с собой, то взгляд профессорских глаз, опущенный вниз, сначала уперся в босые ноги со слишком острыми для человеческих черными когтями и затейливым узором на одной из щиколоток. Ван Хельсинг автоматически остановился и начал медленно поднимать взгляд вверх, четко осознавая, что лучше бы этого ему не делать.
Легкие брюки из черного шелка, полоска бледной кожи, черный топ с воротником под горло, открытые плечи, изящные руки легко удерживают полный кофейник (судя по обилию пара и недвусмысленному шипению — раскаленный), кончики серег чуть подрагивают, почти касаясь кожи, красная прядь запуталась в волосах цвета ночи… Одновременно с каждой деталью память безжалостно возвращалась.
— Кофе? — улыбнулась царица ламий.
— Лучше сразу цианида, — выразил желание профессор.
Вампирша тихо рассмеялась:
— Стул слева, аспирин в аптечке, вода в графине, стаканы в буфете.
— Это я помню, — криво улыбнулся Ван Хельсинг.
— Ты в порядке? — вскинула брови Нитокрис.
— Можно и так сказать. Я не помню из вчерашнего больше половины, — мрачно отозвался профессор. — Хотелось бы знать, почему.
— Артур… — Ван Хельсинг мысленно застрелился после такого обращения. — Позволь себе извинить мои инстинкты. Я долго была в спячке, а последние три года контактировала исключительно с едой. — Нитокрис отставила кофейник и пожала плечами. — Самосохранение — сложная вещь у вампиров. Мы страхуемся магией крови… причем совершенно автоматически. Жертву погружаем в гипнотический транс. Вполне возможно, что он блокирует память.
— Спасибо за утешение, — убитым голосом отозвался человек, запивая аспирин.
— Три маленьких поправки, — криво усмехнулась царица ламий. — Во-первых, я машинально начала вводить тебя в транс, но оборвала процесс на середине. Во-вторых, я понятия не имею о том, вызывает ли такое колдовство… такое воздействие потерю памяти — трупы обычно не склонны распространяться о своих ощущениях, если ты успел это заметить. И в-третьих… — зеленые с синим ободком глаза Нитокрис не улыбались, когда вампирша присела рядом с профессором и нерешительно взяла его за руку. Пальцы у нее не были холодными, но Ван Хельсинг все равно вздрогнул. — Артур, ты не жертва. Ты человек, которого я выбрала в попутчики на ближайшее будущее. Если тебя это не устроит, если ты испугаешься моего бессмертия — я уйду. Просто попытайся меня понять.
— Чувствую себя последней скотиной, — признался Ван Хельсинг. Вампирша непонимающе вскинула брови. — Встань, пожалуйста. Нитокрис, это сугубо мужское дело — стоять на коленях… и уж тем более это не подходит царице.
Повелительница высших вампиров, непонимающе моргнув, выпрямилась одновременно с тем, как встал со стула Ван Хельсинг. Профессор задумчиво посмотрел на выражение лица Нитокрис и не слишком уверенно произнес:
— Последняя лекция у меня заканчивается в шесть… Тебя не затруднит, если я заеду за тобой в половине седьмого?
— Но ты не знаешь, где я живу!
