«А не свихнулся ли он часом? — эта мысль пронеслась в ивановском сознании. — Это было бы нам очень некстати, очень».
— Кто вам разрешил надо мной экспериментировать, что я вам — жучка, что мы вам — жучки? — поправился Майков. — Привыкли, и кто вы такие, почему не над собой ставите?
Он снова увидел лицо Петрова.
— Вы делаете со мной что-то такое, о чем и не говорите мне, а говорите совсем другое, и сейчас вы довели меня, я не то чтобы болен, но я уже другой. Я совсем другой, я так жить не смогу, вы это хоть можете понять? — спрашивал и спрашивал Иванова Владимир Глебович.
— Ну, поехали, Владимир Глебович, поехали, там разберемся, у нас разберемся, у нас там аппаратура, все налажено, в нашей практике бывали сложные случаи, посложнее вашего.
— А, значит, бывали! Значит, не я первый, не я последний, значит, вы меня все же…
— Да нет же, не обманывали, да вы сами мне потом спасибо скажете, — сказал Иванов, — поверьте, это все пройдет.
Он подошел к Майкову вплотную и на самое ухо тихим шепотом, который почему-то был противен Майкову, сказал:
— Вы нам будете еще благодарны, потому что ваша жизнь с этого момента фактически начинается, вы представляете, что мы вам практически вторую жизнь подарили. Новую. А! Каково сравнение?!
Это сравнение, действительно, разом ударило во Владимира Глебовича. И он увидел себя совершенно иным, совершенно маленьким. Начинающимся человеком. И это поразило его в особенности. «Действительно, — подумал он, — а ведь этот Иванов в чем-то прав, новая жизнь во мне начинается, совершенно новая, может, это и не болезнь».
С этими противоречивыми мыслями он сел в машину, которая взвыла и помчала его по бульварному кольцу все к тому же маленькому, не проницаемому для постороннего взгляда особнячку.
В машине Владимира Глебовича неожиданно для него самого охватил покой. Переход между страхом и покоем оказался мгновенным. Нервы его поулеглись, то, что только что казалось страшным, отлегло и со стороны виделось обыденным, и он уже удивлялся, как это он мог бояться таких пустяшных образов? Он вдруг захотел выйти из машины, извиниться перед Ивановым и вернуться к себе на дачу, тем более, что его также неожиданно охватило какое-то восторженное чувство, то чувство, с которого часто начиналась для Майкова вдохновенная работа. Это чувство прицепилось к образу, захватившему на несколько мгновений все его сознание. На краю черного провала возникло оранжевато-розовое пятно, словно кто-то разлил тут краску. Все это висело в серой пустоте. Потом в том же пространстве возникла увитая виноградом терраса его дома, и на террасе женщина в черном платье. Лица ее не было видно, но что-то знакомое было в ее фигуре и повороте головы. Как ни старался, он не мог отгадать — кто она, и то, что не мог отгадать, и то, что она жила в нем помимо его воли на краю черного провала, и то, что рядом было это яркое розовое пятно, и то, что от этого страх улегся в нем, и даже то, что ощущения его от этого образа были необычными для него самого — они неуловимо отличались от прежних его ощущений — понравилось Владимиру Глебовичу, и перспектива того, что ему представляется судьбой неожиданная возможность как бы воссоздаться заново с новыми ощущениями, захватила его как художника, и возникшее было желание выйти из машины и отправиться назад на дачу улеглось в нем.
Покачиваясь на заднем сиденье, он представлял, как бы он написал это неожиданное видение — это пятно, эту женщину, и от этого ему становилось хорошо и спокойно. Глубокий, неестественный покой проникал в самые дальние уголки его существа.
«Ну да, — думал он, — если изменились мои ощущения чуть-чуть или не чуть-чуть, а больше, так и что из этого, это же интересно, может быть интересно? Подлинно интересно? Это находка для художника. Это новое рождение. Он в чем-то прав, этот Иванов. Родиться заново, почти заново — это ли не подарок судьбы, за это и поблагодарить можно, отчего же нельзя?» — рассуждал и рассуждал про себя наш Владимир Глебович, пристально наблюдая в себе чужое, не осмысленное еще им, неопределенное рождение.
Когда они вышли из машины, город уже виделся им почти что прежним, хотя некие отличия от прежнего города, вернее — от образа прежнего города, все-таки наблюдались, эти отличия заключались в том, что Майков, ощущавший ранее все эти безмерные, бесчисленные строения, погруженные в дымку грусти и почти что тоски, теперь видел эти архаические московские строения погруженными в какое-то бесконечное расширенное пространство, некую огромную неизмеряемую пустоту, которая теперь поглотила город и обволокла его.
