Она возникла в нем в тот момент почти полного исчезновения пространства и времени, момент, который был характерен для его теперешнего состояния. Вся жизнь его, та жизнь, которой он жил последнее время, напомнила ему огромную сужающуюся воронку. Где-то у расширенного конца этой воронки находился Петров со своими экспериментами, в своем городишке К… И он увидел еще раз в себе этот городишко и людей его, и его удивительные будни, и его здания, и вновь, как и прежде, почувствовал какую-то боль, тоску и печаль, такую, какую он ощущал только при наблюдении вечерних бескрайних московских просторов. Огромная фигура Петрова металась по этому необъятному растущему миру. Совсем у края воронки он увидел и себя, идущего вдаль, туда, где все измельчается, где начинаются потемки его абстрактной души, его видения, его боли, его совесть и душа, он сам. И еще показалось ему, будто он сам и эти огромные миры неразрывно связаны самим телом воронки, что и миры-то эти есть он сам. А сейчас он как раз шел к началу этой воронки, к этой таинственной точке, к стене, за которой была, наверное, причина, которая все может объяснить: и миры эти, и эксперименты, и все-все, что случалось с ним. Сейчас он чувствовал, что дошел до тупика, до того изменения, которое или сломает его вовсе, или же, наоборот, возродит, развернет его, и миры, из которых он шел, к нему, к этому изменению, те широкие, огромные миры, в которых присутствовал, эти миры засияют в нем, и он поймет их, а поняв, полюбит, сольется с ними и заживет той счастливой, спокойной, цельной, гармоничной жизнью, о которой он мечтает уже столько лет.
Вот какой поток сознания увлек Владимира Глебовича в путешествие по его же собственному Я, и случилось это в короткое, но растянувшееся в безвременье души мгновение, когда он уже занес ногу, чтобы последовать за Ивановым вглубь особняка. Вся жизнь представилась ему в форме огромного шара, на поверхности которого находились все эти эксперименты, все эти внешние события его жизни, тогда как где-то внутри этого шара, под коркой внешней застылой жизни была сама живая жизнь, был тот центр — второй шар, — с которого началось путешествие Майкова к новой, растущей в нем жизни. К этому центру сейчас и устремился наш герой, отринув всякую аппаратуру и помощников, которые наблюдать его наблюдали, а по существу сказать-то толком ничего не могли.
Хочу заметить, что образ этих двух взаимопоглощающих шаров отныне будет довольно часто преследовать Владимира Глебовича в самых различных случаях его жизни, в самых различных ситуациях. Он — один из тех вечных майковских образов, о которых говорилось сравнительно недавно и между которыми пролегла жизнь нашего героя. Это образ нового мира, который померещился Владимиру Глебовичу при переходе в новое жизненное состояние. Его сознание тут сделало как бы скачок, вышло на новую ступень и отразило новый, до этого неведомый ему уровень мироздания.
Вмиг Майков понял это остро, до боли. А поняв, почувствовал себя совершенно одиноким перед надвигающимися в нем переменами.
В особнячке они углубились в еще абсолютно не знакомые ему коридоры. И пошли петлять по ним. Майков все это время поражался, как такие просторы могут спрятаться под крышей такого крохотного зданьица. И хотя это казалось совершенно невозможным, но просторы-то прятались.
Наконец замелькали странные для глаза непосвященного надписи: «Кладовая», «Выдача белья», «Обмывочная», «Душевая» и вдруг — «Морг». Каждая надпись была понятна Владимиру Глебовичу, лишь неясна для него была разница между обмывочной и душевой, да он и не очень почему-то старался выяснить эту разницу. Что-то останавливало его от задавания лишних вопросов. Показалась грязновато-желтоватая дверь. Иванов открыл ее, и они оказались в очередном, самом просторном среди всех коридоре.
По коридору бродили люди.
Женщины и мужчины.
Некоторые из них прихрамывали.
Другие волочили ногу, третьи передвигались немного удивительно: как-то боком, словно раки или крабы. Две худенькие женщины вели третью под руки. Какой-то пожилой и чрезмерно полный человек стоял у стены в длинной белой ночной рубашке, такой, какой сейчас уже нигде и не увидишь.
У этих людей было нечто общее — в выражении лица, глаз, улыбках. Это общее соединяло их, роднило и одновременно отделяло от Майкова. Тонкая, невидимая грань пролегла между ними и им. Что-то страшное было в этой грани, в этих лицах и в этом коридоре с желтыми неопрятными дверьми. Тонкий аромат лекарств сочился отовсюду.
Чувство тоски, разбитости и безнадежности, откуда ни возьмись, налетело на Владимира Глебовича. Он сник, опустил голову и, ничего не говоря, послушно шел за Ивановым, как овца на привязи. Если бы он увидел тут, за поворотом коридора, груду костей и черепов, то ничуть не удивился — такое уничтожающее впечатление оставил по себе обычный коридор, наполненный объединенными чем-то своим, сокровенным людьми.
— Вот сюда, теперь сюда, — говорил Иванов, указывая на повороты вихлявшего из стороны в сторону, как глист, коридора. Майков шел послушно.
