Парень кивает и, отложив книгу в сторону, поднимается с подоконника. Джордж всегда был бледен, но сейчас он бледен особенно, кажется мужчине. Что случилось за то время, на которое отец, если уж говорить честно, просто забыл о своём ребёнке? Джордж смотрит пристально, словно изучая, смотрит внимательно и, почему-то Дэвид только сейчас это замечает, зло.
— Это были лучшие три года в моей жизни! — с ненавистью выплёвывает парень.
Молчание. Ни один из них не знает — что можно сказать друг другу теперь. Дэвид думает, что, когда он только ехал сюда, он представлял их встречу совсем по-другому. Джордж, кажется, приходит в себя и снова забирается на подоконник, берёт книгу, отворачивается к окну. На следующие попытки отца заговорить он не отвечает. Молчит. Порой Блюменстросту-старшему становится страшно, что сын просто не слышит его. Не слышит потому, что не хочет слышать, не слышит потому, что когда-то сам Дэвид не хотел слушать.
В конце концов, мужчина не выдерживает, сухо прощается и выходит из комнаты, проходит тот самый коридорчик с белыми стенами, спускается по лестнице, которая не скрипит, ненадолго останавливается у комнаты, большой комнаты, где жил когда-то Джордж. Но теперь мальчик никогда не вернётся сюда. Именно здесь погибла Мари, и это место заставляет его снова и снова переживать события того проклятого дня. Дня, когда их семья развалилась окончательно. В день, когда умерла последняя надежда на счастливую жизнь, на жизнь, которая была до смерти Аннэт…
Дэвид выходит на улицу, в тот заброшенный садик, где раньше его жена пыталась сажать экзотические растения. Проходит по, ещё не до конца заросшей, благодаря стараниям старухи-экономки, дорожки, оборачивается перед самой калиткой. Его шестнадцатилетний сын сидит на том же подоконнике, отсюда это прекрасно видно,но на отца не смотрит. Дэвид тяжело вздыхает и идёт дальше. В конце концов, дома его ждёт жена, к которой он, за все годы их брака, уже успел привыкнуть, дома его ждёт работа, работа, ради которой он предал собственных детей.
— Зачем ты пришёл?! — шепчет Джордж, когда тот наконец уходит. — Мне было так хорошо без тебя!
День выдался тёплым, солнечным и как ни странно тихим — как раз то, что нужно пожилому человеку, чтобы чувствовать себя комфортно. Ребятишки, которые обыкновенно летом носились по улицам, гоняя мяч или просто шумно болтая, сейчас были на занятиях, и ничто не могло мешать господину Делюжану наслаждаться спокойствием и тишиной. Сидеть в кресле вот так — не делая ничего, даже не читая — что может быть лучше? Когда все дела уже давно сделаны, когда совершенно некуда спешить, да и не зачем… Делюжан любил такие дни. Любил спокойную осень. Любил просто сидеть и ни о чём не думать. Как когда-то он сидел дома, порой даже в ночном халате. Когда у него был дом… Не тот дворец, который находится в столице, а тот дом, который был взорван. Вместе с его семьёй. Его женой и двумя детьми.
День выдался солнечным и, главное, спокойным, как раз таким, чтобы можно было что-нибудь обдумать, переосмыслить, понять… Как раз таким, чтобы можно было помечтать, подумать о чём-то светлом и хорошем, когда можно представить, что все несчастья, которые произошли — лишь дурной сон, и чтобы они закончились стоит только закрыть глаза…
Закрыть глаза — и не будет той боли, того взрыва… Не будет последующих долгих дней, которые никак не хотели становиться хоть чуточку короче… Не будет амбициозного Хоффмана, тщеславного Горация, гордой Алесии, забитой Моники, не будет слабовольного короля Алана, его глупой жены, его вспыльчивого отпрыска…
В кабинете первого министра светло. Окна раскрыты почти на распашку — в начале осени всегда так душно и тепло, что совсем не хочется их закрывать. на улице светло и сухо, тепло, а вовсе не жарко, как летом. Пожилой человек сидит в высоком мягком кресле нежится в лучах ласкового осеннего солнца и далеко не сразу, эта невнимательность обыкновенно была ему несвойственна, замечает, как в кабинет проскальзывает молодая девушка, руки которой трясутся, да и весь вид которой говорит о переживаемом волнении.
— Что-то случилось, милая Моника? — спрашивает мужчина, щурясь. — С тобой всё хорошо?
Девушка кивает, плюхается на стул, не дожидаясь приглашения. Ноги будто не держат её. Пожилой министр чему-то улыбается, смотрит на неё с интересом человека, уставшего от рутинной, однообразной жизни, которому предоставили возможность выбора, возможность хоть как-то разнообразить дни своего существования.
Моника рассказывает сбивчиво и быстро, иногда останавливается, будто задыхаясь, почти плачет, она почти заставляет себя говорить и не может остановиться одновременно. Делюжан смотрит на неё внимательно — она постоянно теребит платок, никак не может успокоиться. Сперва он слышит далеко не все её слова — ему куда интереснее просто наблюдать за ней.
— Умоляю тебя, Моника! О какой невинности Анны ты говоришь?! — смеётся Делюжан, всё же, кое-как уловив суть в заявлении подопечной. — Она, конечно, не наша Алесия, но отнюдь не такая праведница, как ты!
