Она была ксандрской княжной, представительницей одной из самых уважаемых семей, и она просто не могла быть другой. Не имела на это права.
Она всегда гордилась своими волосами — длинными, тёмными и послушными… Отец говорил, что они — знак принадлежности его дочери к знатному и древнему княжескому роду. Леонризес любила эти волосы, как любила всё, что связывало её с отцом. Наверное, её порой, её волосы довольно сильно раздражали, но они были фамильной гордостью, так что она просто не могла их обрезать… Приходилось тратить на них раза в три больше мыла, чем тратили остальные, приходилось каждый день по часу, а то и по полтора, расчёсывать их, заплетать на время занятий в косу, вплетать в эту косу тёмно-зелёные ленты — цвет её дома…. Сегодняшний день был почти утомительным — этот экзамен, к которому она, пусть и была готова, но не волноваться из-за которого было просто нельзя. Почти пять часов в душном небольшом кабинете, сидя на одном месте, склонившись над четырьмя листками с тестом по пройденному в прошлые года материалу и над двумя листками с задачами, одна из которых была практической. А потом два часа так называемого «моделирования по магической части»… Это всё было весьма утомительно. Леонризес не понимала толком, зачем эту процедуру было необходимо проводить трижды в год. Девушке грант был не нужен. Зачем? Это, разумеется, указывало на то, что ученик был очень даже талантлив, но… Стоила ли эта грамотка целого месяца последующих головных болей?
Вряд ли.
А потом, сразу после экзамена, когда она хотела спокойно посидеть в кресле с недавно купленной книжкой в руках, Вейча полез к Виланду. Леонризес почти равнодушно наблюдала за ними — наверное, с самого поступления в Академию эти двое враждовали — и пыталась вспомнить, что именно она сгоряча пообещала Мицару во время подготовки к экзамену, когда тот начал что-то у неё просить. Кажется, именно это она ему и сказала: «Я всё сделаю после экзамена, дай мне подготовиться»… Что же, интересно, он просил? Придётся исполнить — выполнять свои обещания необходимо. К сожалению. В этот раз Вейча и Виланд повздорили так сильно, что на этот раз дело могло закончиться исключением Кристиана Виланда из Академии. Подумать только — исключение по такой глупости, как провокация со стороны Эйбиса Вейча!
В итоге, Юсуфия и Эниф помогли разрешить ситуацию. Леонризес была почти уверена, что Феликс будет теперь месяца два помогать Монтаганем с домашними заданиями и самостоятельными работами. Разумеется, он обещал Мире, что не будет способствовать исключению Виланда, но так же он не мог никак не отреагировать на то происшествие и синяк на скуле Вейча. «Туз не имеет права относиться равнодушно к проблемам карт своей масти» — вроде так значилось в кодексе. Что же… Феликс Эсканор, пожалуй, лучше остальных тузов выполнял эту обязанность.
Леонризес даже жалела его. В конце концов, хорошо, что тузом не оказалась она. Бесконечные хлопоты, бесконечная суета, на которые у неё вряд ли хватило бы энергии. Девушка чуть приподнимает подол халата, чтобы не споткнуться, спускаясь по лестнице. Ей почему-то снова вспоминается лестница в её крыле отцовского дома, по которой она спускалась к обеду или на занятия и поднималась на отдых и сон каждый день. Вспоминается, как она старалась не бегать, ступать неторопливо, чинно — всё-таки, она, настоящая княжна, наследница своего рода, не имеет права на поспешность, суетливость. Эти качества скорее для служанки, нежели для дочери ксандрского наместника. Леонризес уже давно выучилась ходить неторопливо, продумывая каждый последующий шаг, ходить, свысока наблюдая за всеми, кто находился рядом, научилась не спешить, всё делать чинно и тщательно… Следила за тем, чтобы её движения были плавными даже тогда, когда всё надо было делать быстро. Следила за тем, чтобы её голос не дрожал, когда её переполняли эмоции. Следила за тем, чтобы речь её была как можно более проста и понятна, чтобы любой человек мог понять, что именно она говорила. Следила за тем, чтобы в её гардеробе не было лишних, ненужных ей вещей. Она старалась не смеяться на людях — достаточно и того, что она могла позволить себе снисходительную усмешку — и уж тем более не плакать. Слёзы, вообще, были непозволительной роскошью. Княжна не имела права позволять их себе. Как говорил отец? Что она, «маленькая княжна», как он её всегда называл, была сильной, а, значит, просто не могла позволить себе такую слабость, как слёзы.
