Пожалуй, не было ничего дурного в том, чтобы жить бедно, питаться скудно, а целые дни проводить на свежем воздухе, работая. Пожалуй, не было ничего дурного в общении с агратинами. Тем более не было ничего дурного в той благотворительности, которую приходилось оказывать роду Истнордов кочевым и коренным народам Бьёфенде. Анна с сёстрами и матерью самолично шили им одежду, тётя руководила открытой ею же школой для детей коренного населения… Анне нравилась та жизнь. После переезда из Бьёфенде, отец благотворительностью практически не занимался и детям своим этого делать не позволял. Но теперь, когда Анна официально стала графиней Хоффман, она снова могла это делать. Её муж, Георг, хоть и презрительно морщился, когда разговор заходил о нищих и обездоленных, но, во всяком случае, ничего не говорил против того, чтобы его жена этой самой благотворительностью занималась. К тому же, милосердие жило и в его сердце — Юту он приютил просто так, без всякого корыстного или злого умысла. Девочка не могла ему ничего дать взамен той доброты, которую он проявлял по отношению к ней.
Анне стоило огромных трудов «излечиться» от бьёфендского наречия, а сейчас оно снова проявлялось. Девушке бы хотелось не думать обо всём этом, но… Она просто не может. Графиня Хоффман осторожно переводит взгляд на стену дома, около которого они с Феликсом сейчас стоят. Высокий такой дом, кирпичный, старый, довольно уродливый… Даже с улицы слышно, как громко ревёт какой-то ребёнок, как прикрикивает — очевидно на него — какая-то женщина… Анне хочется поскорее сбежать отсюда. Тут так противно… Ей кажется, что её вот-вот стошнит…
Феликс стоит в шаге от неё и смотрит на неё с не особенно скрываемым любопытством. Пожалуй, ко всем своим порокам, он ещё и любопытен. Это было ужасно. Впрочем… Анна сама никогда не могла стать полноценной представительницей высшего света. А Феликс Кордле был этим представителем. Он вращался в самых разных кругах, начиная от кабаков и кабаре и заканчивая высшим светом, и везде его принимали, словно своего. Было в нём что-то дьявольское — что позволяло ему быть настолько обаятельным, настолько хорошо ориентироваться в самых разных ситуациях. В нём было что-то тёмное — то, что можно было заметить только долго смотря в его глаза. Можно было найти в его взгляде что-то такое, от чего хотелось поскорее сбежать, скрыться. Анне ужасно не хотелось находиться наедине с этим человеком… Впрочем, человеком ли?
— Какой у вас прелестный южный акцент! Сразу видно, что вы росли в одной из колоний Анэза — вероятно, в Бьёфенде? — медовым голосом произносит мужчина, но тут же вдруг в его голосе появляются нотки стали. — Впрочем, вы, действительно, не моя содержанка. Вы — содержанка графа Хоффмана. Всё верно.
Её руки он, всё же, отпускает. Наверняка, прекрасно понимает, что теперь она не уйдёт от него просто так. Да и смогла бы она уйти сейчас, даже если бы захотела этого очень-очень сильно? Графиня Хоффман была уверена, что как только она сделает хотя бы шаг в сторону, принц снова вцепится в её руку своими тонкими холодными пальцами, снова оттолкнёт к стене, и у Анны не будет ни единого шанса убежать от него. У неё, итак, нет ни единого шанса сбежать. Но если она попытается, не будет даже этой жалкой иллюзии, что она в безопасности.
От жестоких слов принца ей становится немного не по себе. Впрочем, она всегда ждала чего-то подобного от него. В голову, правда, закрадывается мысль, что всё так и есть, что она для Георга, действительно, не больше, чем простая содержанка. Её муж никогда не говорил ей, что это не так. Может, ему в голову и не приходила такая мысль, а, может… Нет. Это не так… Он женился на ней. Женился. Чего ни за что на свете не сделал, если бы относился к ней с тем же презрением, с каким относился Феликс.
— Я — не его содержанка! — выпаливает девушка почти гневаясь на те слова Кордле. — Я — его законная жена! Я…
Принц хохочет, запрокинув голову назад, он обнажает свои белые крепкие зубы в улыбке. Графине Хоффман становится несколько жутко — куда более жутко, чем тогда, когда он мёртвой хваткой стискивал её руки. В том случае она хотя бы была готова ко всему. А теперь… Теперь она совершенно не знает, что от него можно ожидать. Впрочем, знает — всего наихудшего. Но это знание нисколько не помогает. Только пугает ещё больше. А Кордле всё хохочет.
Безусловно, он — безумен.
