— Так что же на счёт него? Ты скажешь мне — каким он будет? Скажешь ведь?
Она смотрит на него непонимающе. Пожалуй, Женовева уже и позабыла про сам вопрос — её до этого занимал только тот ужас, который она ощутила, когда принц гаркнул на неё. Ей не хотелось думать о чём-то ещё. Её сознание было поглощено мыслями только о том, что она, Пророк, совершенно не знает, чего можно ожидать от человека, который стоит совсем рядом, касается тебя.
— Не «он», — выдыхает девушка то ли растерянно, то ли испуганно. — Это будет «она»… Это всё, что я знаю! Отпустите меня!
Это, действительно, всё, что она знает. Она не раз видела те кошмары. И каждый раз она видела эти смеющиеся чёрные глаза и по-девичьи нежное лицо с застывшим на нём выражением удовлетворения. Впрочем, Женовева не была толком уверена, что это была именно девушка…
В мозгу снова всплывает то видение, и девушка вздрагивает. Она снова, как наяву, видит огонь, чувствует тот жар, который покроет Осмальлерд, видит бегущих, плачущих людей, видит женщину, держащую на руках одного ребёнка, и за юбку которой цепляются два других — чуть постарше… Видеть это — так ужасно, что Женовева готова на всё, даже на смерть, чтобы перестать быть Пророком.
— Я не хочу видеть её чёрные глаза! — кричит девушка, размазывая связанными руками слёзы по лицу. — Не хочу! Мне страшно! Прошу вас — помогите мне больше никогда не видеть этих видений! Помогите!
Чего и следовало ожидать — её отпускают. Верёвки на её руках тотчас были разрезаны. Принц медленно отходит от неё, оставляет в одиночестве. Молчит. Тишина, которая воцаряется в комнатке Женовевы, пугает её. Уж лучше было, когда он кричал, когда сдавил её шею… Во всяком случае, не было такой гнетущей тишины…
А в голове снова проносятся те мгновения — бегущая с детьми женщина, какая-то девочка, которой можно на вид дать лет десять-тринадцать, тянущая к ней, Женовеве, свои тонкие руки, хохот той девушки… Теперь, Пророчица уверена, что во главе этого безумия стоять будет именно девушка — она слышит этот дьявольский смех… В голове снова пламя, жар, боль и надрывные крики. Она видит, как обрушивается горящий свод какого-то собора. Прямо на прячущихся внутри людей. Она, как наяву, слышит стоны раненых, всхлипывания сирот, вдов, матерей, потерявших своих детей на этом ужасающем своими масштабами празднике зла…
— Тебе повезло, что ты призналась в том, что ты Пророк, — задумчиво говорит Женовеве её гость, остановившись в дверном проёме, — я убил бы тебя, знаешь? Убил бы, если бы ты не оказалась Пророком…
Теперь графиня Хоффман уже не боится этого человека. Она просто презирает его, как только может кого-то презирать женщина её положения, как только может кого-то презирать та, кто ещё полчаса назад так сильно боялась… Девушке до безумия хочется чем-то «уколоть», затронуть как можно более болезненную тему при разговоре. Ей хочется как-то оскорбить его — как бы опасно это ни было. Это всё превращается для девушки в какую-то увлекательную игру, которой ей так не хватало тогда, когда она сидела дома.
— Что вы за человек? — хмуро говорит Анна, когда они оказываются в кондитерской. — Уверена, что вы даже любить — и то, не умеете.
Ей кажется, что это — высшее оскорбление, какое только можно нанести человеку. Она уже ждёт гневного выпада с его стороны — ни на секунду девушка не забывала о том, как гневлив, несдержан, яростен может быть этот человек. Анна ждёт — ждёт его ярости, криков, обвинений, ответных оскорблений, но никак не простой открытой улыбки и тихих слов.
— Не умею! — как-то слишком просто подтверждает Кордле. — А ты — умеешь?
В его голосе нет ни тени гнева. Он улыбается. Отчего-то графине кажется, что принц ожидал от неё именно такого вопроса, когда привёл её в эту кондитерскую. По правде говоря, Феликс неплохо угостил её, но миссис Хоффман рассудила, что стоит купить пирожные для себя самой, а не полагаться на такого непостоянного и опасного человека, каким являлся племянник короля.
Анна не доверяла ему. Она не может себе позволить попасться на какой-то глупости вроде пирожных. Тем более, теперь девушка отвечает не только за свою жизнь, но и за жизнь их с Георгом будущего ребёнка, которого её муж наотрез отказался называть Дэвидом или Джимом, сказав, что если уж его супруге так уж невтерпёж назвать ребёнка именем кого-то из родителей, то пусть называет в честь своих.
Анна вздрагивает и смотрит на Кордле в каком-то суеверном ужасе. На лице Феликса читается лишь искреннее любопытство. Вероятность того, что он не понимает, чем вызвано замешательство графини, равна практически нулю. Разумеется, принц прекрасно всё понимает — вон как улыбается…
— Не смейте говорить мне «ты»! — восклицает в гневе девушка. — Я графиня Хоффман, Ваше Высочество, а не какая-то служанка!
