— Вот вы всей мастью дружно осуждаете Эйбиса… — задумчиво произносит Эрна. — Он, конечно, желчен, язвителен и бывает редкостной невоспитанной дрянью, но… Вот я шла, хромая, до палатки. Он бы мне помог дойти. А ты, каким бы ты не был честным и благородным — мне не помог.
Рид пытается как-то оправдаться. Бормочет какие-то сбивчивые непонятные извинения, пытается даже подхватить её под руки, но девушка осторожно отстраняется. В любом случае, теперь — ей помощь уже не нужна. Она дошла до палатки. Толмею нужно было думать об этом несколько раньше…
— Не стоит! — смеётся Хоу. — Ты же знаешь — я противник какого-либо осуждения! Но, всё-таки, задумайся над этим, ладно, Рид?
И просто забирается в свою палатку…
О чём ещё можно говорить с этим забавным ребёнком?
II.
В палатке было сухо. Сухо и тепло — артефакт поддерживал в их временном жилище постоянную температуру. А так как артефакт настраивала княжна Леонризес — у них очень тепло. Эльфийская княжна привыкла к теплу и покою. Эрна бы сделала чуть холодней — ей почти жарко здесь. Но Леонризес будет слишком холодно спать ночью тогда. А слово эльфийской княжны сейчас — абсолютный, не подлежащий попыткам это как-либо оспорить, закон.
Леонризес приподнялась над постелью, опираясь локтем о подушку. Она уже успела переодеться на ночь и оставалась теперь в одной ночной рубашке. Княжна расплела уже свои роскошные тёмные косы и теперь бережно расчёсывала свои волосы… Полусонная, полуодетая — она выглядела настолько невинной и беззащитной… Впрочем, Эрне думалось, что, не владей они магией, им не было бы столь хорошо на природе, как сейчас — тогда нельзя было бы положить в палатку артефакт, что поддерживал бы тепло. И Леонризес не скинула бы с себя столь неудобные брюки из плотной и жёсткой тёмной ткани, из которой раньше шили одежду фальранским военным. И тогда эльфийка бы чувствовала себя совсем не так комфортно. А это было чревато плохим настроением, неустанным ворчанием и постоянным недовольством различными мелочами. Леонризес всегда становилась жутко колючей и раздражительной, когда ей что-то было неприятно, неловко, неудобно. Мицар как-то говорил Эрне, что в этом княжна была очень сильно похожа на своего отца, человека столь же чопорного, педантичного и амбициозного, какой стала и сама Леонризес.
Это было семейное — эта гордая, но не горделивая осанка, это спокойное осознание своего превосходства. Эрна, пожалуй, восхищалась этим. Да и разве можно было не восхищаться? Разве можно было не видеть этой царственной стати, царственной гордости во всём — в каждом движении, каждом жесте, каждом вздохе? Разве можно было не восхищаться этим?
Эльфийка знала много самых разных легенд. Не сказать, что она их сильно любила. Скорее — просто выучивала то, что ей положено было знать. Она пела своим сильным, ровным голосом баллады о эльфийской княгине Ареселис, когда смогла сохранить свой народ, заключив то знаменитое перемирие с Инардом, не позволившее ему двинуться на эльфийские земли, о прекрасной Мериэнеле, из-за которой некогда разгорелась одна из самых страшных и кровопролитных войн, которые только знал эльфийский народ, о вечно молодой и красивой Изэбэль, что была в наказание за свою гордыню превращена в ель, о чудесной доброй старой эльфийке Эркилле, рассказывавшей детям чудные волшебные сказки, но Леонризес не проникалась душой к этим легендам.
— Тебе не стоит так строго относиться к Мицару, как мне кажется… — говорит девушка. — Он очень старается…
Леонризес бросает на неё столь красноречивый взгляд, что Эрне становится стыдно. Леонризес всегда это умела делать прекрасно — стыдить других людей. Вот на Эйбиса это не действовало, да, а остальные потом стояли, потупив взгляд, и тихо извинялись, надеясь на доброту и великодушие эльфийки.
— Мне много чего не следует делать, — отвечает ей княжна задумчиво, — и я знаю это не хуже тебя.
Конечно, эльфийка просто превосходно знала вещи, на которые она имела — или не имела — право. Она безукоризненно знала свои обязанности и с поразительной точностью выполняла их. Она нигде не позволяла себе выйти за рамки дозволенного. Всегда предельно вежливая и обходительная в общении со всеми, никогда не позволявшая себе повысить на кого-то голос, громко рассмеяться и уж тем более отпустить какую-нибудь двусмысленную шуточку — как часто себе позволяла это делать Роза Эсканор. Наверное, именно поэтому Константин Райн всегда говорил, что он считает Леонризес достойнейшей из девушек, что учились в Академии. Впрочем, умная, всегда предельно собранная, аккуратная, старательная и при этом не лишённая чувства юмора и чувства собственного достоинства эльфийка, пожалуй, не могла не привлекать к себе внимания.
— Ты думаешь — я резка к нему, — говорит девушка устало. — Но пойми и меня — мне бы не хотелось давать ему тщетную надежду… Давай закончим этот разговор, хорошо? Мне он неприятен.
