Женщина была, как бы выразились в веке 19-ом, не причёсана: её выцветшие длинные волосы были наспех собраны в небрежный хвост, из которого пряди торчали «петухами». Полное отсутствие макияжа, производящее на зрителей болезненно-бледное и удручающее впечатление, завершал плачевный образ.
Елена Андревна решила, что это – какая-то помощница, работник сцены, но, когда женщина взяла гитару, приглядевшись, с удивлением узнала в ней Ортодоксальцеву. Пётр Иваныч тоже узнал и заметно скис: щёки побледнели и печально обвисли, стёкла очков потускнели. Ревность Елены Андревны удовлетворённо крякнула, сложила крылья и, победно усмехаясь, чёрной вороной уселась на левый подлокотник кресла хозяйки. Но тут же, Елена Андревна почувствовала укор со стороны недавно взращенного православного сознания, в ней проснулась жалость, она спохватилась и снисходительно улыбнулась, сочувствуя и мужу, и певице. Жалость Елены Андревны села тихим белым голубем на правый подлокотник. Публика растерянно жидко зааплодировала.
«Как же так она могла небрежно одеться на концерт? Это ведь неуважение к публике! Хоть мы и провинция, но всё-таки…» – зацокала клювом Ревность Елены Андревны. «Но ведь она теперь – православная, ей не пристало печься о внешнем – о внутреннем токмо радеть должны мы», – пафосным слогом мастера Йодо защищала певицу Жалость Елены Андревны. «Но, это же – непрофессионально!» – клокотала зобатым горлом Ревность. «Так ведь, православные женщины не красятся. И святой Иоанн Златоуст говорил: «не увидишь более на теле ее ни обезображенного лица, ни кровавых (намазанных красною краскою) губ, ни бровей, очерненных сажею, как бы от прикосновения к очагу, ни ланит, подобных стенам гробов повапленных; ибо все это – сажа, прах, пепел и знак крайнего зловония», – елейным тихим голоском шептала Жалость, не заметив, что цитатой совершенно уничтожила свою собственную хозяйку: Елены Андревна обиженно поджала накрашенные губки. Спор обеих прервала певица.
Она сразу резко заявила, что концерт – духовный, рассчитан на публику, которая к этому готова, так что, если кто пришёл из любви к прежнему творчеству – извиняйте, тем самым официально подтвердив раскол аудитории: напряжение между «концертными» и «спасёнными» возросло. Те, кто пришли, помня её прошлые песни, пусть не надеются, обнадежила певица: «я изменилась и содержание моего творчества тоже». В этом месте Пётр Иваныч про себя тихонечко заскулил в тревожном предчувствии. «Старых песен вы не услышите!» – окончательно приговорила певица. Петр Иваныч почти взвыл. Почти вслух.
Дальше Ортодоксальцева пожаловалась на гастроли по стране в раздолбанных поездах, в которых сквозняки, от которых она простудилась, поэтому публика должна отнестись к ней с пониманием.
Из дальнейшего длинного монолога певицы выяснилось, что конферансье был вовсе не конферансье, а муж певицы, который тоже поёт и сейчас продемонстрирует это публике. Ортодоксальцева его торжественно объявила, но, кроме неё, на сцене так никто и не появился. Возникла неловкая пауза, которую певица прервала безапелляционным громким замечанием: «Ну, где он там?». Молодой человек вбежал, запыхавшись, на сцену. «Наконец-то!» – раздражённо цокнула языком певица, передавая мужу гитару. Она смотрела на него жалким взглядом, как на беспутное дитя, которого представляют знакомым: непутёвый, да ведь свой!
Молодой, купленный прошлой славой супруг, спел дурным голосом надрывную песню-размышление о русских берёзах, поле Куликовом и прочих фактах русской истории в обрамлении пышно-пустых эпитетов и настойчивых, витиевато оформленных напоминаниях о третьеримности Святой Руси. Некоторые строчки невоцерковлённого Петра Иваныча откровенно испугали: «Бесноватые визжат, как свиньи, в святом Дивеево», – зато положительно поразили Елену Андревну.
