Сигаретку, Евой подброшенную, Глеб все же выкурил, прямо в комнатушке, пуская дым в черный кругляш противопожарной сирены. Сирена глотала и молчала. И камера, обнаруженная в углу, тоже была мертва. И душ не работал. А вот в умывальнике вода была, горячая в обоих кранах. И Глеб, спустив до максимума, набрал в миску кипятка, высыпал белковую смесь, размешал. Он сидел на полу и глядел, как разбухают и разваливаются гранулы, превращаясь в зеленоватую массу – на упаковке значилась "Каша гороховая туристическая". Горохом она и пахла. И еще жиром, который выплыл на поверхность нефтяною пленкой. Развернулись черные спирали дегидрированного лука, выплыли волоконца соевого мяса. От одного запаха еды к горлу подкатила тошнота.
Ложек в настенном шкафу не было. И вилок тоже. Зато нашлось три вазочки, выстроенные по ранжиру, и одна пластиковая кружка с аккуратно спиленной ручкой.
Как там Ева говорила? Все страньше и страньше. Но ничего, и руками поесть можно.
Глеб и ел, зачерпывая пальцами. Глотал, не замечая вкуса, и миску вылизал, урча от удовольствия. Вот только досыта наесться все равно не вышло. Ну да за последнее время ощущение легкого голода стало привычным. А вот вкус еды он почти перестал воспринимать, зато обоняние обострилось. Запахи четкие, как будто прочерченные в воздухе. Хотя бы этот взять, сигаретно-конфетный, женский.
Скрипнула дверь. Раздался запоздалый стук и Ева спросила:
– Можно?
Глеб вытер пальцы о штаны и кивнул.
– Я подумала, что наш дневной разговор был… не совсем удачен, – Ева пригладила волосы. – И что, возможно, ты был не в том настроении, чтобы слушать. Мы все здесь не в том настроении. Дурацкая ситуация, правда?
Куда уж правдивей. На ней свежий комбинезон, и поверх вышитого имени виднеется знакомая эмблема. Глеб мог бы с закрытыми глазами ее изобразить.
Но подделать эмблему просто.
Или взять с уже разваленного поселка. Надо просто помнить, что она лжет. Да и то: какой дурак поверит Еве?
– И я надеюсь, ты не откажешь мне в беседе. Я устала молчать. Сначала пока шла. Теперь вот здесь. С этой парочкой особо не поговоришь, – Ева облизала губы. – А ты – другое дело. Глеб… я уверена, что в поселке не было никого по имени Глеб. Я могу назвать каждого жителя. Я помню их лица и имена, помню истории болезни и последние анализы. У Машки Вяземской – острое пищевое. В третий раз за последний месяц. У Серегина – простатит, который прогрессировал, а Серегин его прятал, потому что считал стыдным. Тебе эти имена не о чем не говорят?
Только о том, что Ева лжет. Но Глеб готов послушать.
– Ну да. У тебя своя Омега. Вот только Альфа одна на всех. Ладно, давай о другом.
– Давай, – согласился Глеб.
– Я надеюсь, что ты не откажешься от помощи. Повязку стоит снять. А они здесь помогать не станут.
– Почему?
– Не знаю. Хочешь – попробуй. Я пробовала. Попросила комбез новый. На моем дыра, видишь? – Ева повернула левую ногу так, чтобы стал виден грубый шов на штанине. – Не дали. Не отказали, а просто не дали, как не дали нормальной еды.
– Зачем им тратится?
Странно, что вообще живыми оставили. В такой ситуации одно решение одинаково правильно: к стенке всех. Сначала стрелять, потом разбираться. И никаких обид: жизнь такая.
Радуйся, Глебушка, что хозяева не то гостеприимны, не то глупы, не то, наоборот, умны до перемудрежа. Радуйся и разговаривай с гостьей. Беседа – это слова. Слова – это информация. А информация – это возможность понять, какого хрена происходит.
– Может быть ты прав, дело в тратах, – Ева сделала шаг, переступая пограничную линию порога. Потом еще один. Шла она, как эквилибрист по канату, разве что в руках был не шест, а зеленый чемоданчик с логотипом медслужб.
У той, которая осталась в поселке, тоже был чемоданчик. И тоже зеленый. Только замки ярко-оранжевые, глазированные люминисцентом. Та, другая, настоящая, носилась с чемоданчиком, как дурак с писаной торбой, все лезла, куда не просят. И эта лезет. Чем не сестра-близнец?
Всем.
– Я не враг тебе, – сказала Ева, когда Глеб вскочил на ноги. – Поверь, я тебе не враг, о светозарный мальчик мой.
– Мальчики в церковном хоре поют.
– Извини.
По хребту пробежал холодок, плечи напряглись, а руки скользнули к поясу. И опустились: оружия нет. И сейчас эта улыбающаяся сука раскроет чемоданчик, достанет блестящий скальпель и перережет Глебу горлышко. А он так и будет пялиться на нее, не в силах пошевелиться.
Да что с ним такое-то?
Ева поставила ношу на пол. Взяла Глеба за руку, подняла, поворачивая к свету лампы. Провела кончиками пальцев по ладони. Эхо ее прикосновений ощущалось ожогом.
– Ты не любишь андроидов, – констатировала Ева, перехватывая запястье. Она слушала пульс, и в глазах щелкал хронометр, отмеряя удары Глебова сердца. Судя по выражению, хронометр остался доволен.
– А ты… любишь андроидов? – Глеба отпускало.
– Я отношусь к ним нейтрально.
– То есть тебе плевать, есть они или нет?
