Записок или полноценных писем в посылке также не обнаружилось. Вряд ли это то, что надо Еве. Но Глеб куб спрятал в рюкзак, а рюкзак повсюду таскал с собой, надеясь поскорей избавиться от этой загадки. Теткины вещи он отдал соседке. Наташкины – сунул на антресоль.
И принялся ждать, считая деньки до прихода. Только об ожидании, как и о поисках, Еве рассказывать нельзя. И Глеб не стал. Оттянув Еву от щита – дался он ей, таких по городу не одна сотня висит – Глеб вывел ее из арки. Он остановился, скинул рюкзак и вынул куб.
– Вот. Больше ничего нету.
– А больше ничего и не надо, – она не сразу решилась взять куб. Разглядывала, как курица миску с зерном, наконец, царапнула ноготком серую грань и поинтересовалась: – Ты знаешь, что это?
– Понятия не имею. Забирай.
– И не жалко?
– Ты… тогда ты сказала, что можешь помочь. Я тебе. Ты мне. По-честному все.
– Ага, – она взяла куб обеими руками, приподняла, примеряясь к весу. – Ты мне, я тебе. Ты мне эту штучку, а я тебе – всех дроидов Анклава. Как ты думаешь, справедлива сделка?
Широкие поля шляпы тенью накрывали Евино лицо, и волосы выглядели обыкновенно – не синие, серо-пегие, и сама она была обыкновенна. А если в этом и, правда? Если Ева – не из башни, а просто девчонка, которая сочинила сказку, заставив Глеба поверить?
Но ведь он видел Еву на похоронах. И другие тоже. И уж они-то не могли ошибиться.
Глеб посмотрел на часы. Напарник, небось, психует. Ничего. Напарник обождет. Он должен понять, что Глеб занят. И если все выгорит, то занятость эта принесет больше пользы, чем все бомбы вместе взятые.
Но Ева чего-то ждет. Ответа на вопрос? Но Глеб не знает, какой ответ ей хочется услышать, поэтому говорит первое, что приходит в голову:
Дальше он не помнил и, силясь замять неловкую паузу, перегнулся через забор, сорвал нарцисс и поднес Еве.
– Эй, крошка, я свою партию отыграл по-честному. За тобой раздача. Неужто не подкинешь верных картишек?
– Эта маска на тебе сидит еще хуже театральной, – сказала Ева, но цветок взяла и принялась методично отщипывать по кусочку от белого лепестка.
– Хорошо, – Ева ответила, когда Глеб решил, что ответа уже не услышит. – Ты заслужил. Я скажу человеку, чтобы к вашему вопросу отнеслись с пониманием. Осталось всего ничего – уговорить Адама. Но вы справитесь.
– А все-таки, что там? – спросил Глеб, указывая на карман. – Что это вообще такое?
– Яблоко. Точнее когда-нибудь оно станет яблоком. Или не быть мне Евой.
Уходить Кира явно не собиралась. Но не попыталась она и остановить Глеба, когда он вытянул иглу из вены, привычно пережав сосуд пальцем.
– Чем займемся, о свет очей моих? – спросил Глеб, пробуя подняться. Получилось. И не штормило почти. Какую бы гадость Игорь не вколол, но от нее реально полегчало.
Кира робко улыбнулась.
– Скажи мне, милый ребенок, в каком ухе у меня жужжит? – Глеб завязал хвост капельницы бантом и протянул Кире. Ее ротик округлился, реснички хлопнули, а пальчики, принявшие подарок, дрогнули.
– Н-не знаю.
– И я не знаю. Значит, жужжит в голове. Ну что, пойдем.
– Куда?
– В гости. Кто ходит в гости по утрам…
– До утра пять часов и пятнадцать минут, – отрапортовала Кира, разве что каблуками не лязгнула, хотя на ней тапочки. Мягкие такие тапочки, в которых удобненько будет по больнице передвигаться.
Нет уж, собственные ботинки Глебу роднее.
– Не важно, радость моя, – Глеб согнул и разогнул руку. Кровотечение остановилось. – Где ты, там и утро.
Синяки почти сошли. Даже ребра в коконе бинтов почти не болели. Везет. А что, Глебу всегда везло, и почему бы сегодняшний вечерок не счесть продолжением везения?
Кира – дура. Хорошо звучит, конечно, но смысл в ином. Если Глебу охота дорыться до сути происходящего, то моментец самый подходящий. Кирочка ляжет спать, а Глеб…
Что-нибудь придумает.
Он всегда чего-нибудь да придумывал.
– Миледи, предлагаю тебе руку почти задаром. Сердце, если не возражаете, попридержу. И все-таки, добрый ангел мой, луч света в этом царстве мрака, скажи, где ты живешь?
– Освещение работает в режиме экономии, – не замедлила просветить Кирочка, положив лапку на сгиб локтя. – Покидать пределы здания не разумно.
Кто бы говорил о разуме…
Глеб поцеловал руку и мягко поинтересовался:
– Но все-таки…
Все-таки она его вывела. Полоумная Ариадна в технократическом лабиринте больницы. И минотавр здесь имелся: двухметровая бабища в сером комбезе стояла на выходе. Взгляд ее мертвый, как луна, скользнул по Глебу и отпустил.
По улице Кира шла, чеканя шаг. На лице ее крепко держалась улыбка, и Глеб боролся с искушением эту улыбку потрогать, убедиться, что лицо – живое, а не резина, на железо натянутая.
И когда Кира остановилась у дома, обеими руками толкнув дверь, не удержался. Щека была теплой и мягкой. Никакой резины – натуральный эпителий. И даже нежный пушок волос имеется.
