— Баба, кстати, тоже ни разу не русский, он курш[3], просто здорово обрусел и говорит уже как мы с тобой. А вот этого любителя закуски зовут Невер.
[3]
Круглоголовый пояснил всё с тем же диким акцентом:
— Этто поттому, што меня здесь зовут Фома, хотя на самом деле я Томас.
— Этого Фому неверующего занесло к нам откуда-то с Рейна. Как и Герхарда, кстати. Поэтому они вдвоём периодически устраивают земляческие посиделки, которые всегда заканчиваются одинаково — они набираются до бровей и на всю улицу горланят «Loreley»[4]. С Герхардом, кстати, цапаться не рекомендую, ты ему на один удар. Он четверть века в наёмниках оттарабанил и живым остался, что как бы внушает. Потому и вышибал не держит, что ему они без надобности.
[4]
Неприметный вздохнул и завершил:
— И вот с этой всей нерусью я и таскаюсь уже пятый год. Меня люди зовут Стригой, потому что я длинных волос не люблю, — и он провёл ладонью по короткому ёжику.
Потом невесело вздохнул — всё-таки его, похоже, повело от пива, и добавил:
— А больше тебе и не надо ничего про меня знать. Лучше спать будешь. Разве что про Дар — как наниматель имеешь право. У нас с Невером Дар одинаков — Скорость, у меня, разве что, прокачан на уровень выше, пятый против четвёртого. Мы потому и сидели поодаль, что знали: если что — за един миг у твоего стола окажемся.
Антипа скептически посмотрел на атамана. Наниматель был готов побиться об заклад, что Стрига не открыл ему и трети своих способностей. А тот меж тем продолжал:
— У Бабы дар — обманка. Его с виду соплёй перешибёшь, а на деле Силой его наградили. Четвёртый уровень — почти полуторная от обычного человека.
Антипа перевёл взгляд на Бабу. Тот, весело подмигнув, кивнул и, цапнув кованную вилку, вдруг принялся откручивать один из зубцов. Не отламывать, а именно откручивать. Пальцами. Открутил, откинулся назад и принялся в зубах добычей ковыряться.
— Ну а у Яка, — продолжал меж тем Стрига, — меткость четвёртого уровня. На него посмотришь — ну прям каждый день в ближнем бою бердышом машет, а на деле он в бой и не лезет никогда — стоит поодаль с луком, да аккуратненько народ на тот свет споваживает. Он потому под твой засапожник и подставился. Бабу ты бы так не поймал, не говоря уже про нас.
Ну вот, собственно, и всё, — наёмник развёл руками. — Что ещё спросить хочешь?
Порядком захмелевший Антипа собрался и задал главный вопрос, который его занимал:
— А вот скажи мне, Стрига, что если дела мои батогами, а то и плахой пахнут будут?
Баба засмеялся мелодичным смехом, и даже унылый Невер усмехнулся. Як спал. Один Стрига остался серьёзным.
— А для чего, по-твоему, нас нанимают? — слегка осоловевшими глазами он посмотрел на Оксакова. — За слёгшими старушками ухаживать? Условие только одно — мы детей не трогаем. Всё остальное — обсуждаемо.
Он опять присосался к кружке — это была уже четвёртая, ещё десяток Антипе пришлось докупать. Потом очень нехорошо ухмыльнулся и протянул:
— Эх, Антипа, Антипа. Пацан ты ещё совсем. Мы, Антипа, люди края. Мы по краю каждый день ходим, постоянно за кромку заглядываем. Нам, Антипа, к нормальным людям больше хода нет, и конец наш уже понятен, вопрос в сроках. А вот надо ли тебе оно… Ты подумай.
— Я подумал, — ответил Антипа.
— Ну раз подумал, — вдруг абсолютно трезвым голосом сказал Стрига, — пошли о деньгах договариваться. Для этого у Герхарда специальная комната есть.
Скажите, вы были когда-нибудь младенцем?
Что? Не помните?
Вам очень повезло.
Ждан Адашев-Белёвский переживал младенчество в здравом уме и твёрдой памяти и это было запредельно тяжело. Пожалуй, если бы не больницы, научившие его терпеть запредельные, казалось, муки годами — он бы мог запросто сойти с ума.
Его спасало то, что большую часть времени он тупо спал — так много, как младенцы, не спит никто. Но вот проснувшись, перерожденец обычно обнаруживал себя связанным — спелёнатый, он лежал, как поваленный столбик и мог только тупо смотреть в потолок.
«Гады какие! — злился начитанный ещё с прошлой жизни Ждан. — Балоуна в „Швейке…“ по крайней мере связывали за то, что он обед поручика Лукаша не донёс, а сожрал. А меня за что каждый день связывают⁈».
От безделья он сам себе читал все стихи, которые запомнил в прошлой жизни (проза почему-то «не шла») и даже пытался сочинять новые. Стихи получались страшноватыми и корявыми, но какое ни есть, а развлечение. Стихами новорождённый не ограничивался — периодически он сам для себя работал диджеем, прокручивая в голове одну песню за другой.
Справедливости ради, пялиться в потолок было ещё не худшим наказанием — всё равно первые недели видел он из рук вон плохо — лишь какие-то размытые серые пятна, а хорошо различал только свет и темноту. Но вот слышал он с самого начала прекрасно.