— Ты смотри! — удивился священник. — Слово в слово. Так и было. А я домой пришёл, Марья-покойница мне стол накрыла, я сел — и такая тоска меня взяла! Налил себе чарку, выпил — а тоска по-прежнему сердце рвёт. Я тогда Марьюшке и излился — так, мол, и так, вот такой вот случай случился, такая вот судьба пацану выпала. А мальчишка хороший, глазки умненькие. Нашего рода отпрыск, а ублюдком жизнь прожить придётся. А жена-покойница выслушала меня и говорит — что ж ты, Лешенька, сердце зазря рвёшь? Это ещё не горе, его поправить можно. Нам с тобой Господь детей не дал — вот и запиши его нашим сыном, тем более, что и фамилия та же. Обнял я её, поцеловал, и записал в первой части своей метрической книги: «У попа Алексия Адашева, сына боярского и попадьи Марии Адашевой, такоже дворянского звания, родился сын, крещёный Глебом…».
Не знаю, ведаете ли, нет, а книги метрические и ревизские сказки нам каждой по две выдают, и каждую запись мы в двух книгах делаем. Одна всегда в приходе остаётся, а вторую после Рождества специальные люди от князя забирают, да в столицу везут и там в архив прячут. Чтобы, значится, всегда сверить при сомнениях можно было. Так что не сомневайтесь — я каждый год сына боярского Глеба Адашева во все ревизские сказки вписывал, по возрасту вы тоже совпадаете, так что любая проверка тебе на страшна. Разве что ярыжки чернильные самолично в Гранный холм поедут — справки наводить. Там-то расспросам о моём сыне, конечно, сильно удивятся. Но это я не знаю, что тебе такого натворить надо, чтобы эти лодыри зад от лавки оторвали, да в нашу глухомань попёрлись.
В общем, в Гранный холм вам возвращаться нельзя, и вообще лучше в другое княжество перебраться. Как меня похороните — сразу и уходите, сперва в Козельск, а там видно будет. Как Дар проснётся — тебе в городах на учёт вставать надо будет, а в деревнях старосте докладывать. Объяснишь, что мать давно померла, отец вот только преставился. Хозяйство за долги ушло, в приживалах жить не захотел, вот и пошли с кормилицей, что тебя вырастила, счастья по Руси искать. Саблей да Даром на жизнь зарабатывать. Житейская, в общем-то история, знал бы ты, сколько таких дворян прожившихся по Руси-матушке бродит. Никто не удивится, в общем. И проблем быть не должно.
Жалко, открытия Дара у тебя я не дождался, даже советом не помогу. Ну тут уж так Господь положил, в этом вопрос тебе самому разбираться придётся.
Священник вздохнул и тепло посмотрел на Лушку со Жданом.
— Что ещё? Поиски китоврасовского снаряжения не бросай, это твой единственный шанс из грязи выбиться. Так что из Козельска в Смоленск идите, но лучше не вдвоём — ограбят. Но это в Козельске разберётесь. «Азбуковник» и «Измарагд» с собой возьмите, один в Смоленске, чую, потребуется, а в «Измарагде» мои заметки кое-какие вплетены — пригодятся. Пока в силу не войдёшь, будь осторожен, много не болтай, мать береги, теперь ты за неё отвечаешь. Про княжество не задумывайся, тебе его не вернуть, а вот про дедовское проклятие не забывай, с этой историей тебе всяко-разно разбираться придётся. Но с этим делом не спеши, пока не заматереешь. Князя Трубецкого берегись, как только он узнает, что ты жив — не успокоится, пока не изведёт. С Двойным и его долгом мне, что я на тебя перевёл — сам думай, как поступить. Одно тебе скажу — к этим людям вход рубль, выход — десять. Что ещё? В «Измарагде» на одной из страниц список имен найдешь, литореей записанный. Сверху — мои друзья, внизу — мои враги. Первых о помощи при нужде попросить можешь, вторых берегись, люди опасные. Как помру, и перстень мой отвяжется, себе его возьми, тебе завещаю. Но раньше третьего уровня Дара не надевай — иначе сломает тебя его сила.
Ну вот и всё, наверное.
Решай умом, но живи сердцем. Людей за грязь не держи, но и цену им знай — люди, они разные.
И главное помни: любовь — это единственное, что может сделать наш не лучший из миров лучше. Любовь к Богу, любовь к женщине, любовь к Родине, любовь к детям, любовь к людям — без разницы. Мир любовью спасётся, нет у него другого способа. Я в это верю.
А теперь идите, дети мои, и игумена сюда позовите. Больше мы не увидимся — моё время пришло.
Священник вдруг закашлялся, и махнул рукой — идите, мол!
Дверь закрылась тихо, без скрипа.
Священник Алексий Адашев скончался в тот же день. Отошёл легко, не мучился.
На похоронах пошёл дождь, как будто сама природа оплакивала покойного. В церкви покойника отпевал ершистый настоятель, а вся немногочисленная монастырская братия подпевала, обнажив седые да лысые головы. На маленьком монастырском кладбище все промокли и игумен, поскользнувшись и рухнув в грязь, изрядно обозлился, но на поминках быстро пришёл в благодушное настроение.
Через три дня, похоронив и помянув покойного, Ждан и Лушка вышли из обители в направлении Козельска, ведя за собой навьюченного Борзого Ишака.
Начиналась новая жизнь.