В этот момент дверь, как будто поддавшись гипнозу, открылась, и вышел настоятель. Ждан вскочил было, но игумен махнул рукой — сиди, мол, и плюхнулся на лавку рядом со Жданом.
— Ну как он? — почему-то громким шёпотом спросил подросток.
— А всё уже, кончается, — настоятель был сама деликатность. — Час — два ему осталось, не больше. Я потому и ушёл, что нечего мне там больше делать. Не в людских силах его срок на земле грешной продлить.
И настоятель степенно перекрестился.
Ждан рванул внутрь, но был ловко схвачен за рубаху.
— Погодь, отрок, — властно велел игумен. — Он с твоей матерью наедине поговорить хочет. Поговорят — она тебя позовёт попрощаться. И перестань ты суетиться, ради Бога. Смерть суеты не терпит. И внутрь позовут — не суетись, не реви и не ори. Дай ему уйти пристойно. Тем более — человек сам всё решил.
— В смысле — сам решил? — не понял мальчик.
Настоятель пристально и очень внимательно посмотрел на мальчика.
— Дремуч ты всё-таки, отрок. Тебя что — отец Алексий совсем к получению Дара не готовил? Низшая волшба — которая самая простая — ничего не берёт с человека, кроме сил. Чары плёл, усталость навалилась — чароплетение закончил. Отдохнул, сил набрался — и снова плести можно. За средние заклинания плата посерьёзнее — здоровье. Там после чар как будто лихоманка бить человека начинает, и на восстановление не меньше двух-трёх седьмиц требуется. Ну или к таким, как я, лекарям обращаться. Средние заклинания хорошо если один из десяти знает — да и не очень рвётся народ ими овладевать. Что уж про высшие заклинания говорить, за которые плата одна — жизнь. Высшую волшбу творя, время жизни себе укорачиваешь. Какие-то чары неделю жизни забирают, какие-то — месяц, а есть такие, что и годы у тебя украдут. Я не знаю, какое там заклинание вчера Алексий творил — он всё аккуратно подчистил — но три месяца жизни оно у него забрало. А у него же чахотка, ему и жить-то оставалось всего ничего. Похоже, он себе жизнь под упор и обрезал. Уж не знаю, что такое важное ему потребовалось сделать, чтобы за это остаток жизни отдать… Да и знать не хочу, если честно. Меньше знаешь — дольше живёшь.
Ждан сидел, словно окаменев. Он только сейчас понял, что означала непонятная фраза учителя во время их последнего разговора: «Душа моя скорбит смертельно, и пить что-то совсем не хочется»[1] — не зря же отец Алексий учил его закону Божьему.
[1] Имеется в виду знаменитая молитва Иисуса в Гефсиманском саду с просьбой пронести мимо чашу, которую вскоре придётся испить до дна:
А словоохотливый монах, не обращая внимания не собеседника, продолжал болтать.
— А вообще, конечно, жалко, что Алексий помирает. Такой мастер не скоро на земле русской появится. А он, конечно, мастер был штучный — мастером был, мастером и остался. Вон даже последняя его волшба — вроде жизнь свою человек правил, а как аккуратно раскроил! Ровненько под обрез, разве что пару дней себе на прощание оставил. Ни на день ни туда, ни сюда не заступил. А ведь едва не все чароплеты, которых я знаю, на его месте в посмертие бы вляпались. Про посмертие тоже, небось, не знаешь?
Игумен вопросительно уставился на собеседника. Ждан механически кивнул. В него как будто жидкий азот влили, и всё внутри спеклось в твёрдый кусок льда — не вздохнуть, ни слова сказать.