Гэбриэль достиг внутреннего святилища и обнаружил двойные двери скованными цепью. Оказалось несложно вышибить их тяжелым ботинком, разметав по полу обломки. Внутри освещенного свечами святилища находились собранные из черепов безымянных покойников колонны, алтарь для прихожан и четыре ряда скамей. Перед алтарем молился старик. Его глаза были молочно-белыми, лысая голова покрыта старческими пятнами, лицо полускрыто щетиной и грязью, а тело оплетено сетью из трубок и фильтров, пыхтя впрыскивающих омолаживающие жидкости в его организм. Старик заметил Гэбриэля и выпрямился: вызывающий жест, выглядевший словно опровержение его почтенного возраста.
— Ты пришел убить меня? — спросил Эсмонд скрипучим голосом.
— Не знаю, отец. Не знаю, — ответил Гэбриэль.
— Внимание! Всем подразделениям зачистки Бастиллиуса. Это последний сообщение касательно эвакуации для всех служителей Инквизиции, Серых Рыцарей, ударных отрядов и Кровавых Воронов. Перегруппируйтесь в точке сбора в десяти милях к востоку от Сестры. Ожидается сильное сопротивление со стороны действующего XIV гвардейского легиона Кирены. Орбитальная бомбардировка начнется через десять мин…
— Куда ты пытался сбежать? — Спокойно спросил Гэбриэль. — Ты должен был знать, что уйти больше некуда.
— Я не умру в страхе, как животное, — выплюнул он.
— Нет, вместо этого ты заставил меня охотиться на себя, как на животное.
— Прости, но я не стану извиняться.
— Это не имеет значения, — сказал Гэбриэль, взмахнув рукой. — Я бы не принял твои извинения. Простить значит получить еще один нож в спину.
— Да. Представь мое изумление, когда нож, который я обнаружил в своей спине, оказался от моего собственного сына.
— Я поклялся защищать Империум от любой угрозы.
— Я не еретик, — произнес Эсмонд с механическим свистом в голосе.
— Но ты трус.
— Лучше быть трусом, чем мясником!
Вспышка Эсмонда вызвала у него приступ кашля. Он сплюнул черную жидкость. Несомненно, одна из его омолаживающих помп протекала.
— Это ничего для меня не значит. Мясник. Душегуб. Убийца. Меня называли так сегодня, вчера и неделю назад. И на следующей неделе я тоже это услышу.
— Ты. должно быть очень. гордишься, — процедил Эсмонд между приступами кашля.
— Горжусь? Да, ведь так я могу сражаться за Императора против любого противника. Но на этот раз противник включает жителей моего собственного мира, мою семью. С этим непросто справится.
— Гэбриэль, ты предал нас. Ради уничтожения горстки еретиков, ты обрек всю свою планету. Свой дом, свою родную кровь!
— Их не горстка, отец. Ты считаешь меня настолько безжалостным? Порча разрослась, разрослась настолько, что ослепила вас всех.
— Мы не были слепы, — ответил Эсмонд, — и это не была ересь. Мы устали жить под властью Императора. Это было восстание против идеалов, а на религии.
— Так ты знал? — спросил Гэбриэль, его худшие опасения подтвердились.
— Я знал. И я приветствовал это. Наши идеалы были верны.
— Нет никаких идеалов, кроме идеалов Императора!
— Избавь меня от пустых мантр. Я учил тебя мыслить самостоятельно.
— Я так и делаю. С ужасающей отчетливостью, но я так и делаю. Надеюсь, ты понимаешь, что твои так называемые идеалы были лазейкой, через которую просочился Хаос. Люди сражаются с еретиками, наводнившими канализацию Андергаута. Все псайкеры Гимназиума следопытов оказались обращены, равно как и высокие чины Имперской Гвардии.
— Они заставят тебя поверить во что угодно. Они лгут тебе.
— Нет, это ты лжешь. Прихвостни Хаоса увели тебя с пути истинного, и ты пошел с ними в блаженном неведении. Ересь есть ересь, и она широко распространилась. Даже сейчас инквизиция допрашивает всех покинувших планету гвардейцев, и я сомневаюсь, что кто- то из них переживет пытки или уйдет безнаказанным!
— Кроме тебя.
— Что?
— Ты уйдешь безнаказанным, — произнес Эсмонд, набравшись сил для еще одного язвительного выпада. — Тебе нужно было это истребление, благодаря ему ты стал выше упреков и обвинений в случившемся. Последний невинный сын Кирены, однако.
— Однако что? — спросил Гэбриэль, пытаясь сдержать гнев.
— Однако ты тоже не видел порчи, пока не стало слишком поздно. Разве это не делает тебя настолько же виновным в собственной слепоте? Разве ты не совершил так называемый грех?
— Что это? Какая-то жалкая попытка заронить в мой разум зерно сомнения? Вины? Теперь ты даже говоришь как еретик.
— О, так ведь намного проще, не так ли? Куда проще убить еретика, чем собственного невинного отца. Хорошо, тогда убей меня. Делай то, зачем пришел. Но имей мужество взглянуть мне в глаза и признать мою невиновность.
Гэбриэль какой-то миг изучал отца, силясь найти подвох. Он ничего не заметил, но почувствовал дрожь под ногами. Она не прекращалась. На востоке началась бомбардировка, и она быстро приближалась.
— Я не стану этого делать, — ответил Гэбриэль.
