Впоследствии, в 1813 году, князь Михал Клеофас усиленно оправдывался в «республиканском и эмфатическом стиле этого письма», но тогда наверняка выражал свои искренние чувства.
Сразу же после написания мемориал был послан с дипломатической почтой французского посольства в Константинополе в штаб-квартиру Бонапарта.
В результате стараний Сулковского Наполеон прочитал мемориал в его присутствии. Утром 15 сентября – за несколько часов до сражения под Сан-Джорджио – штабной адъюнкт торопливо набросал письмо к Огиньскому, сообщая ему ответ Бонапарта.
Генерал, прочитав письмо, с минуту раздумывал, после чего сказал: «Что я могу ответить? Что я могу обещать? Напиши своему земляку, что я люблю поляков и высоко ценю их, что раздел Польши является несправедливостью, с которой я не могу смириться, что после окончания войны в Италии двинусь сам во главе французов, чтобы заставить московитов восстановить Польшу. Но скажи ему также, что поляки не должны уповать на чужеземную помощь… Все красивые слова, которые им будут говорить, не приведут ни к какой цели. Я знаю язык дипломатии… Народ, попранный своими соседями, может освободиться только с оружием в руках».
Огиньский, приводя этот ответ в своих записках, снабжает его горьким комментарием: «Я питал доверие к генералу Бонапарту, командующему в Италии французами и поляками и сражающемуся только за свободу и независимость народов. Мой энтузиазм, а в особенности надежда, что я найду в нем защитника польского дела, уменьшились, когда он объявил себя пожизненным консулом, и совсем оставили меня, когда он объявил себя императором французов», (Как знать, может быть, именно переворот 18 брюмера повлиял на то, что опера «Зелис и Валькур» не была никогда закончена?)
В тот же день, когда Сулковский информировал Огиньского об ответе генерала, в карьере скромного штабного адъюнкта произошел решительный перелом в лучшую сторону.
Спустя несколько часов после отсылки письма он очутился в огне сражения и блистательным подвигом покорил сердце Бонапарта. Это была наметка польской Сомосьерры, пока что в довольно скромных размерах. Сулковский добровольцем во главе двухсот шестидесяти гренадеров взял лихим штурмом батарею Сан-Джорджио, которая считалась неприступной.
Наполеон был очевидцем этого подвига и, вероятно, тогда и изменил свое отношение к Сулковскому. Он перестал считать подозрительного «франтика» из Парижа политическим осведомителем, а признал в нем бесстрашного солдата. После Сан-Джорджио он похвалил его в рапорте Директории и начал им интересоваться. Спустя шесть недель ему попало в руки боевое донесение Сулковского начальнику штаба. Командующий убедился, что бесстрашный покоритель Сан-Джорджио является и необычайно способным штабистом. Этого было достаточно.
27 октября 1796 года начальник штаба Бертье подписал в Вероне приказ следующего содержания:
«Приказываю гражданам капитану Сулковскому… и капитану артиллерии Дюроку незамедлительно явиться к главнокомандующему для временного исполнения обязанностей личных адъютантов (aide de camp) до утверждения их в этой должности Директорией».
Aide de camp, личный адъютант, или, как тогда говорили, обозный адъютант, – это уже было что-то. Личная свита Бонапарта являлась настоящим питомником будущих полководцев, маршалов, герцогов и даже королей. Для примера приведу имена нескольких тогдашних товарищей Сулковского, указывая в скобках их позднейшие звания: Дюрок (герцог Фриульский, обер-гофмаршал), Жюно (дивизионный генерал, герцог д'Абрантес), Мармон (маршал Франции, герцог Рагузский), Леклерк (командующий экспедицией на Сан-Доминго), Евгений де Богарне (герцог, вице-король Италии), Луи Бонапарт (голландский король), Лавалетт (министр почт, граф империи, член Государственного совета).
