Мармон не противоречил своим начальникам, во всяком случае до тех пор, пока они были сильны. Когда же те утрачивали силы, он продавал их без всяких угрызений. После битвы под Лейпцигом он первый изменил Наполеону, перекинувшись к Людовику XVIII. Позднее, забыв о своем революционном прошлом, защищал от революции короля-святошу Карла X. После изгнания Карла X предложил свои услуги новой династии, но Луи-Филипп не воспользовался услугами двукратного предателя. Тогда Мармон обиделся на Францию и уехал в длительное путешествие по Востоку как эмигрант-легитимист с австрийским паспортом.
Каирские французы, еще не осведомленные о последней метаморфозе бывшего бонапартиста, собирались торжественно почтить его как ветерана египетской кампании, но, к их огромному удивлению, Мармон сразу же после высадки в Александрии препоручил себя заботам австрийского консульства. Сокрушенный Лессепс писал генералу Дембинскому в Париж: «Маршал был адъютантом командующего Восточной армией одновременно с Сулковским, был его товарищем и приятелем. Я имел намерение предложить ему, чтобы он заложил первый камень под памятник, который мы как раз воздвигаем. Но теперь уже не думаю об этом и не хочу иметь никакого дела с человеком, который отрекся от своей родины». Так что Мармон не принимал участия в открытии памятника бывшему соратнику. Вероятно, это и не очень его огорчило. Маршал империи и министр двух королей не мог иметь ничего общего с людьми, которые, как Сулковский, действовали в истории обуреваемые чувствами.
Владыка Египта Магомет Али отнесся к Мармону совсем иначе, нежели его французские соотечественники. Ослепленный богатством его титулов, он принял его с помпой и почестями почти королевскими. Окруженный вниманием и осыпаемый подарками, маршал оставался в Египте почти до зимы, осматривая памятники старины и поля сражений, в которых он участвовал. В январе 1835 года, провожаемый правительством и толпами народа, он сел в Александрии на фрегат вице-короля, который доставил его обратно в Европу.
Спустя несколько месяцев после этого блистательного отъезда сбылось невеселое предсказание капитана Орлицкого: памятник Сулковскому был разрушен. Разрушили его ночью бедняки, фанатичные жители предместья Баб-эль-Насри. Они измывались над мертвым камнем с такой же одержимостью, как их отцы терзали живого «французского захватчика». Ни те, ни эти, разумеется, не знали, что этот «французский захватчик» был сыном угнетенного народа и что последние недели перед смертью он «трудился над улучшением судьбы египетских феллахов».
