Нельзя было покинуть зал — вот так, сославшись на недомогание жены, и я с бокалом в руке направился в зал. Чтобы тут же быть окруженным со всех сторон. Ко мне тянулись сотни рук, желая ударить своей посудиной о посудину короля. Действие затягивалось, и мне пришлось его осушить, а пустым бокалом звенеть не принято.
— За процветание Ландаргии! — был мой тост, и рев после него раздался такой, что небеса наверняка услышали, и бросились нам помогать. — Веселитесь! Но не забывайте, впереди целая неделя, смотрите, чтобы хватило сил.
Торжества обойдутся казне в кругленькую сумму, но иначе нельзя.
Рука у Аннеты была горячей. Она держалась до самых дверей спальни, но на пороге ее качнуло.
— У тебя жар?
— Знобит, голова кружится, а перед глазами временами все плывет. Извини, что испортила тебе праздник.
— Он для меня заключается в том, чтобы видеть тебя счастливой. Сейчас уложу в постель, и подниму на ноги всех лекарей Дома Милосердия. А пока прими это, — я протянул Аннете флакон.
— Думаешь, меня пытались отравить?
— Не знаю, но лишним не будет.
— Как будто бы полегчало, — какое-то время спустя сказала Аннета, а в двери уже слышался осторожный стук: прибыли лекари, целая группа, и возглавляла ее Сантра.
— Ваше величество, вам лучше выйти, — строго сказала она, и я даже не подумал ослушаться.
Ждать пришлось долго.
— Это не яд, что-то другое, — Сантра выглядела озадаченной.
— Все серьезно⁈ — я поймал себя на мысли, настолько заискивающий у меня голос. Да и как могло быть иначе, если дело касалось самого дорогого человека во всем мире?
— Не думаю, — уверенность Сантры не говорила ни о чем. — Но на всякий случай мне лучше остаться возле ее величества.
— Что смогу помочь я?
— Разве что молиться Пятиликому. Остальное — наша работа, и мы ее знаем.
Аннета умирала. Неведомая болезнь отбирала у нее жизнь час за часом, минуту за минутой, и Аннета таяла на глазах. Заострились черты лица, истончились губы, образовались темные провалы вокруг поблекших глаз.
— Обидно, — сказала Аннета, и голос у нее был слабым и едва слышным. — Я ведь толком тебя так еще и не узнала. Ты умеешь быть разным, но всегда любимым. Наверное, это наказание за то, что я слишком много плакала от счастья. Прошу о единственном — не смотри на меня, как будто прощаешься. Как угодно, только не так.
Я готов был выть, орать, биться головой о стену, чтобы избавиться от чувства отчаяния. Какие слова можно сказать женщине, которую любишь, когда она умирает на твоих глазах? А ты, способный объявлять войны, менять на свое усмотрение законы, возносить людей, отправлять их на каторгу и даже казнить, ничем, совсем ничем не можешь помочь⁈
— Даниэль, сейчас принесут то ужасное лекарство, от которого вначале сгорают внутренности, а затем долго, до рвоты, тошнит. И мне не хочется, чтобы ты видел, как я буду выглядеть.
Что я мог сказать ей в ответ? Оно — единственное, которое дает хоть какой-то шанс на выздоровление, как дружно все меня уверяют. А если толку от него не будет, получалось, я только усиливаю муки, которые она испытывает и без того? Но велеть его не давать — лишиться последней надежды, и всю оставшуюся жизнь себя проклинать?
Я стоял в темном переходе, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на парк. Отсюда он был виден как на ладони. В нем прогуливались пары, резвилась дети, которым давно пора спать. Оттуда доносилась музыка. С недавних пор излюбленное место музыкантов, где и начинающие, и мэтры, всегда найдут благодарную публику. Впрочем, то же касалось художников, поэтов и певцов.
— Здравствуйте, сарр Клименсе.
Я узнал его сразу, не оборачиваясь, по голосу. Именно ему воздвигнут монумент на площади перед парадным входом во дворец. Пятиликий выглядел точно так же, как и в прошлую, единственную нашу встречу в захолустном Ландаре. Юноша лет восемнадцати, вьющиеся темные волосы, нос с едва заметной горбинкой, и янтарного цвета глаза.
— Согласен, красивый отсюда открывается вид. Столько людей, каждый со своими мечтами, страхами, страстями, тайнами, и в любом из них заключен целый мир. Знаете, что меня тогда подвигло? Отсутствие детских воспоминаний. Я отчетливо помнил любой из прожитых дней, но среди них нет ни единственного из раннего детства, может себе представить? Даже самых смутных, расплывчатых. Если бы только у меня, но ведь у всех! А они обязательно должны быть: откуда-то мы же взялись, и я же об их существовании знаю? Но их нет. Страх потерять маму, например. Внезапно охватившую радость, когда самозабвенно смеешься непонятно из-за чего, а за тобой с улыбкой наблюдают родители. Как во-он у того мальчишки!
В минуте ходьбы умирала жена. Я стоял и слушал, не понимая, к чему он ведет.
— Миров было множество, но не в одном из них ничего подобного не нашлось. Тогда-то ко мне и пришла мысль соорудить собственный. Было что-то похожее, и оставалось лишь внести необходимые мне нюансы. Затем случилось так, что созданный мной мир остался единственным.
— А что произошло с другими?
