— Такого человека пока нет. Ты вообще первый, к кому я обратился. Думаю, он должен быть человеком зрелым, чтобы время от времени тыкать нас в ту горячку, которую мы обязательно начнем пороть. Ну так что?
Кофе Дуавьез не любил никогда, как следствие, в нем не разбирался, а потому он был посредственным.
— Ты очень изменился за последний год, Даниэль.
— Надеюсь, в лучшую сторону. Но это не ответ на мой вопрос.
— Конечно же, да.
— Гора с плеч, — я действительно чувствовал огромное облегчение, и дело было совсем не в его деньгах.
Мы прощались, когда Серж сказал:
— Не утерплю, поскольку другого случая может и не быть.
— Не понял тебя? — фраза прозвучала слишком загадочно.
— Даниэль, сознайся же, наконец, что это я нес тебя на себе, а не ты меня!
— Ни за что! Теперь, когда ты дал согласие. Чуточку раньше надо было.
Давнишний наш спор и ему почти столько же лет, сколько и знакомству. В тот вечер, изрядно во хмелю, жаждая любви мы направлялись в гости к дамам, и не позволяли друг другу упасть. И оба рухнули замертво, едва добрались.
Глава двадцать шестая
Подъезжая к дому Стивена сар Штраузена, я волновался. Многое зависело от его решения, к тому же испытывал к нему нечто вроде пиетета: человек сделал себя сам и ничем свое имя не опорочил, что редкость.
— Здравствуйте, сарр Клименсе, рад нашей встрече!
Стивен выглядел оживленным. Впору было удивиться: его безэмоциональность известна широко. Казалось, небо должно упасть на землю, чтобы он хотя бы нахмурился.
— Так понимаю, у вас ко мне важное дело?
Кабинет, в отличие от прошлых моих визитов, теперь был парадным, и больше походил на зал для приемов.
— Вряд ли в ближайшие годы оно найдется для меня значительней.
— Охотно вас выслушаю. Выпьете?
— Благодарю, но слишком важное дело, — я настроился на разговор, и не хотелось расхолаживаться ни на малость.
— Понял вас. Но вначале вам придётся выслушать мою маленькую исповедь. Так вот, сарр Клименсе, я — патриот. Какой вам будет угодно: ярый, оголтелый, неистовый… Дальше подбирайте синонимы сами. Да-да, не удивляйтесь, все именно так и есть, — отреагировал сар Штраузен на мою почти отвисшую челюсть. — Находятся люди, которые считают явление уродливым. Ну что ж, это их право: все мы вольны тогда, когда дело касается точки зрения. Возможно, патриотизм — болезнь, в этом случае непременно психическая. Но любят же до самозабвения деньги, женщин, азартные игры, и ради них готовы на все⁈ Я люблю родину. Со всей ее славной и трагической историей, трудной судьбой, природой, культурой… Но одного патриотизма мало. Особенно, когда наблюдаешь, что ее существование клонится к закату. Благотворительность? Можно, конечно, читать молитвы над телом смертельно больного, но не лучше ли прибегнуть к лечению, пока еще есть шансы? Поначалу все свои надежды я связывал с Клаусом. Чтобы со временем констатировать — увы. Клаус умен, у него есть характер, но роль спасителя отечества явно не для него. Необходимо намного больше, чем просто посадить на трон человека с правильными взглядами на жизнь.
— И тогда вы решили…
— Нет, — перебил сар Штраузен. — Были и ещё несколько человек. Наиболее перспективный погиб при загадочных обстоятельствах, остальные оказались пустышками. Один из них, кстати, был вашим конкурентом на трон. И чего он достиг⁈ Готов заключить пари, вы даже не знаете его имени. Что тут еще добавить? К вам я до поры относился весьма скептически. Да и как могло быть иначе⁈ Повеса, бретер, скандалист, человек, не получивший мало-мальски приличного образования, погрязший в долгах, но с непомерной гордыней, что вы умели, кроме того, как мастерски махать шпагой⁈ И к вашей дружбе с Клаусом относился крайне неодобрительно, о чем не раз ему говорил. Не нравилось мне, что он постоянно заглядывал вам в рот: «Даниэль сказал то, Даниэль сказал это…»
— Так что же произошло потом? — теперь перебил я.
— Затем случилось нечто.
— Что именно?
— Я стал свидетелем того, как почивший Эдрик представил вас тоже покойному Аугусту. Знаете, что меня поразило? В вашем поведении не было ни капли подобострастия. Вы отдали обоим королям дань того уважения, которое они заслуживают, как монаршие особы, и ни на йоту больше. И это было ни позой, ни гордыней, ни вызовом. Вы не пытались понравиться, произвести впечатление. Тогда-то ко мне и пришла мысль отправить вас вместе с Клаусом в Клаундстон, а там уже посмотреть. То, что произошло дальше, превзошло самые смелые ожидания. Узнаете? — Стивен положил на стол перед собой перстень.
Я кивнул.
— Эдрик пожаловал его, сняв с пальца, а вы расплатились королевским подарком с кредитором. У вас было множество долгов, одним больше, одним меньше. Почему?
— Мужчинами в нашем роду не принято носить украшений. И лежать ему где-нибудь в ящике стола, пока бы он не потерялся.
— А как же медальон на груди?
— Не считаю его украшением.
— И что же он тогда?
— Извините, господин сар Штраузен, — это личное.
