Застыв на секунду, мужчина прикрыл глаза. Если он надеялся их открыть и обнаружить себя в уютной маленькой спаленке, в обыденной обстановке – он надеялся зря. Кожей чисто выбритых щек – мои усы! Моя борода! – Альбус ощутил легкий ветерок, как если бы какой-то шутник перелистывал от края к краю перед его носом толстый фолиант. И от этого ветра «вспоминались» вдруг люди, даты и события.
Глупые маггловские события, которые никогда не могли бы произойти в жизни директора Хогвартса.
Странная учеба – не домашнее обучение до одиннадцати лет, а школа с шести. И идти от поселка до школы два часа в одну сторону. Что за дикость? И однажды – летом? В мае? – недалеко от поля встретил на обратном пути – оборотня? – А, нет, просто волка. Но стихийной магии не было. Были мужики с косами и лопатами. Прибежали на испуганный крик, отогнали зверя, а на следующий день приехали откуда-то охотники и устроили облаву на волков. После многие дети бросили школу. Но не он. Он закончил восемь классов, ПТУ и институт. И отзывается в сердце что-то такое… Он учитель… Странное чувство. Профессор трансфигурации Дамблдор такого чувства припомнить не мог. Не испытывал никогда? Или забыл?
А это что за черная полоса в жизни?
Лопата? Марш-бросок? Копать отсюда до обеда? А после обеда все закапывать? Советская Ар-ми-я?
Да даже ради Геллерта и Всеобщего Блага! Даже в Первую Магическую с Волдемортом! Альбус Дамблдор всегда был в штабе и только в штабе! Окопы и траншеи. Бррр! Чувство такое, как будто мозоли на руках появились. С чего вдруг так тепло вспоминать по именам всех сослуживцев? Откуда эти нелепые чувства?
Девятое мая, шумный город, де-мон-стра-ци-я (“Мерлин, и я тоже в этом участвовал?”), красивая солнечная девушка с воздушными шариками. “День победы Советской Армии – пФ! Что за чушь! Всем же известно, что войну с Гриндевальдом выиграли Англичане… Ну, при помощи союзников, конечно… Но не сказать, чтобы такой уж большой помощи. Спросите любого в Лондоне или Хогсмите. Да хоть в Лютном переулке! Везде вам скажут, кто победил на самом деле”, – возмущенно вскинулся победитель Гриндевальда. Но дальнейшие воспоминания заставили его забыть возмущение. Да что там, они просто повергли в ужас и ничтожество. Главным в воспоминании о демонстрации оказалась вовсе даже не Советская Армия, а та блондинка с воздушными шариками. Шарики улетели, а блондинка осталась. Мерлин! Свадьба! Рождение детей!!! ВНУКИ!!!!!!!
Альбус издал полузадушенный хрип, и женщина, лежащая рядом, тут же проснулась.
- Что? Сердце? Водички? – она заглянула ему в лицо. Он тоже пристально вгляделся: Светлана. Его жена. На ее щеке отпечаталась подушка, седоватые прядки волос спутались, зубы пока не почистила. И ему совершенно точно все это не снится.
“Надо выбираться отсюда. Для начала надо связаться с Минервой. А лучше – с Северусом”, – подумал Альбус, раздраженно отмахиваясь от женщины.
Николай Егорович Романов проснулся еще до рассвета от противоестественной тишины. Когда он осознал, что именно его разбудило, стало страшно до липкого пота, до останавливающегося сердца. Любимая жена не сопела и не всхрапывала. С левой стороны кровати вообще тянуло холодком, как от пустого не нагретого места. Значить это могло только одно – рядом не было никого ЖИВОГО. От выброса адреналина его резко подбросило вверх, рука зацепилась за бороду и вот уже уважаемый директор профессионального училища (им лично восстановленного из пепелища и разрухи), заслуженный руководитель и почетный педагогический работник лежит уткнувшись носом в пуховую подушку с клоком волос в кулаке и иррациональной обидой толком не проснувшегося тела за неоправданную и неожиданную боль.
Боль подтверждала – он не спит.
Обстановка кричала об обратном.
На потолке мягко перемигивались звездочки. Слишком странные, чтобы их существование можно было списать на гирлянды, фонарики и прочие чудеса электричества. Кровать была старинной, с высокими резными столбиками опор. По тяжелому гобеленовому балдахину в неясных сумерках начинающегося дня что-то перемещалось, переползало и перетекало, вызывая оторопь, граничащую с отвращением.
На своей в нормальное время лысой и блестящей макушке рука нащупала допотопный ночной колпак, какой не носил, наверное, и его прадедушка. А под колпаком – и это уж точно – росли волосы. Ухоженные и густые, и, должно быть, изрядной длины, раз на ночь их пришлось заплести в косицу. Не понять, с чего он за ночь так оволосел. Но вот она косица – можно подергать – не накладная ли? – и вот клок из собственной – ох, мои матушки, совершенно седой! – бороды, длиной никак не меньше, чем до пупа.
Кстати, о пупке… Засыпал он толстым колобком-живчиком, а проснулся тощим доходягой в бабской ночнушке.
