— Поутру сделаю смотр эскадре. После чего соберешь командиров на «Рождестве». А сейчас вызови моего генеральс-адъютанта Львова, надобно его отправить в Петербург к государыне с реляцией о твоей виктории.
Князь не скрывал своей радости. Наконец-то и он мог оповестить Петербург о своих успехах в схватках с неприятелем на море…
Два десятилетия тому назад давний соперник Потемкина Алексей Орлов был пожалован громким титулом «Чесменский» за неведомые заслуги в морской баталии. С той поры Григорию Александровичу не давали покоя лавры на морском поприще. Теперь, кажется, сбылись желанные мечтания. Флот под его главным командованием одерживал одну победу за другой. Приспела пора посмотреть на флот и показать себя.
Поутру, на исходе восьмого часа, на грот-брам-стеньге бригантины «Благовещение» взвился кайзер-флаг главнокомандующего Черноморского флота. Начался пушечный салют, каждое судно салютовало тринадцатью пушками. На всех кораблях матросов в парадной форме поставили на реях, вантах и штагах и построили вдоль парадного правого борта. На захваченных турецких кораблях выстроили турецких матросов.
Потемкин на шлюпке обошел все корабли. Вновь гремели пушечные салюты. Как только шлюпка равнялась с кормой, матросы дружно кричали приветственное «ура-а!». Шлюпка подошла к «Рождеству Христову», и, пока собирались командиры, Ушаков в салоне флагмана потчевал Потемкина квасом. Как-то так сложилось, что при редких встречах с Ушаковым у них сохранялись весьма дружелюбные отношения. Потемкин безгранично доверял Федору Федоровичу, что случалось с ним совсем не часто. Ушаков, в свою очередь, несмотря на свой непростой характер, при общении со светлейшим не испытывал какой-либо стеснительности. И сейчас он первым начал непринужденный разговор.
— Ваша светлость изволили заметить, что ныне на судах турецких поубавилось наставников французских. Видимо, сие не без влияния перемен в правлении французских государей?[37]
Потемкин живо вскинул глаз, отодвинул глиняную кружку с квасом:
— Новации французские, братец ты мой, не токмо здесь сказываются, — улыбка сошла с его лица, — слыхивал небось про вольнодумца Александра Радищева?
Ушаков удивленно поднял брови. Слыхать-то слыхал перед уходом из Севастополя, что дворянина Радищева за возмутительное сочинительство Сенат приговорил к смертной казни. Но что было за дело, не знал.
— Ваша милость, мой долг воинский служить животом матушке-государыне и Отечеству. Все враги ее есть и мои враги. Об оном деле толком не ведаю.
— Ну так слушай, — Потемкин понизил голос. — Сей дворянский отпрыск книжицу посмел сочинить, в коей хулу на матушку-государыню возводит, к возмущению холопов противу своих господинов взымает. — Он помолчал и закончил: — Потому мысли крамольные воинский дух ослабляют, искоренять их надобно железом каленым. Да ты и сам ведаешь не хуже меня…
Его прервал флаг-офицер, который доложил, что командиры собрались в кают-компании.
Впервые Потемкин общался с флотскими командирами. Повод к этому был исключительный, и он его использовал, хотя и был немногословен.
— Знаменитая победа, одержанная над флотом турецким, который совершенно разбит и рассыпан, служит к особливой чести и славе флота Черноморского, — торжественно проговорил он. — С ним поздравляю вас, господа офицеры, и прошу передать мое благодарение прочим офицерам и служителям вашим. Да впишется сие достопамятное происшествие в журналы черноморского правления ко всегдашнему воспоминанию храбрых флота Черноморского подвигов.
После торжественного обеда Потемкин, при соблюдении всех почестей, которые ему очень понравились, отправился на бригантину.
— Поспешай, Федор Федорович, с ремонтом кораблей. Надобно нам, подобно здешней виктории, кампанию под Измаилом заканчивать.
Опять на реях и вантах поставили матросов, гремели пушечные салюты. Князю явно пришелся по вкусу флотский церемониал. В войсках его так не чествовали.
Из Херсона Потемкин послал в Петербург капитана второго ранга Михаила Львова. Он вез победную реляцию императрице.
…Второй год Екатерина метала молнии в сторону Французской республики. После штурма Бастилии постепенно рассеивался созданный за долгие годы ореол «просветительницы», желающей только «блага своим подданным».
В те времена властители дум передовых людей Европы Вольтер и Дидро, Д’Аламбер и Гримм никак не могли достучаться до своих «отчих» монархов. Те не принимали их идеи. А вот русская императрица оказалась весьма способной ученицей великих просветителей. Своему страстному почитателю Вольтеру она доверительно сообщала: «Впрочем, наши налоги так необременительны, что в России нет мужика, который бы не имел курицы, когда он ее захочет, а с некоторого времени они предпочитают индеек курам». Если бы великий французский просветитель приехал все-таки в Петербург, он мог бы в любом номере «Санкт-Петербургских ведомостей» прочитать в те времена подобные объявления:
