О жизни и деятельности одного из самых известных военачальников «екатерининской эпохи», генерал-аншефа В. М. Долгорукова (1722–1782) рассказывает новый роман писателя-историка Леонида Ефанова.
На военной службе с 1735 г. Участвовал в русско-турецкой войне 1735–1739 гг. За отличие при штурме крепости Перекоп в 1736 г. произведен в офицеры. Проявил храбрость при штурме крепостей Очаков (1737 г.) и Хотин (1739 г.); в русско-шведской войне 1741–1743 гг. отличился в бою при Вилаиоки (1741 г.). С 1747 г. — командир Тобольского пехотного полка, участвовал в походе русской армии на Рейн (1748 г.), в ходе которого зарекомендовал себя отважным офицером. Участник Семилетней войны 1756–1763 гг., отличился в боях под Кострином (1758 г.) и при Цорндорфе (1758 г.), при взятии Франкфурта-на-Одере (1759 г.) и осаде Кольберга (1761 г.). За боевые заслуги в этой войне награжден орденом Александра Невского.
С началом русско-турецкой войны 1768–1774 гг. возглавлял войска по охране границы с Крымским ханством. По плану кампании 1771 г. Долгоруков в конце мая (начале июня) сосредоточил 38-тысячную армию на реке Маячка. В июне 1771 г. русские войска под его командованием штурмом взяли крепость Перекоп и вошли в Крым. Двинувшись в глубь полуострова, они в сражении при Кафе (1771 г.) наголову разбили татаро-турецкую армию. После этого важные стратегические пункты противника на Крымском полуострове (Арабат, Еникале, Керчь, Балаклава и др.) были заняты русскими войсками. Попытки крымского хана Селим-Гирея и его турецких советников изменить ход событий окончились неудачей. Крымский хан с остатками турецкого войска бежал в Турцию, а на его место был возведен сторонник мира с Россией Саиб-Гирей, с которым Долгоруков от имени русского правительства заключил договор, объявлявший независимость Крыма от Турции. За боевые успехи Долгоруков был удостоен ордена Георгия 1-й степени и получил почетную приставку к фамилии «Крымский».
После войны вышел в отставку. В 1780 г. вновь приглашен Екатериной II на службу и назначен главнокомандующим в Москве. Современники единодушно признавали Долгорукова храбрым генералом. Его имя неразрывно связано с крупными военно-политическими успехами России.
Сенатор Михаил Владимирович Долгоруков, взволнованно потирая морщинистые, поросшие редкими рыжеватыми волосами руки, расхаживал по комнате с видом чрезвычайно озабоченным и выжидательным. Натертый прислугой до зеркального блеска паркет сухо поскрипывал под тяжестью дородного сенаторского тела. И хотя в комнате было по-летнему душно, а спертый жаркий воздух напитался въедливым запахом пота, Михаил Владимирович категорически запретил открывать окна.
— Потом, потом, — раздраженной скороговоркой бросил он лакею, взявшемуся было за створки окна. — Когда
Утирая белым батистовым платочком вспотевший высокий лоб, князь тревожно вздрагивал каждый раз, когда из соседней комнаты доносился натужный, неестественно звенящий женский крик. Заслышав его, Михаил Владимирович осторожно подходил к двери, прислушивался, вытянув жилистую шею, а затем, бессильно вздыхая, снова начинал топтать паркет, крестясь и приговаривая:
— Господи, отведи от дома беду… Спаси и сохрани, Господи…
А там, за высокими резными дверьми в соседней комнате, кричала из последних сил его супруга княгиня Евдокия Юрьевна, которой подоспело время рожать.
Для немолодой уже женщины эти затянувшиеся роды явились нелегким и опасным испытанием. К достаточно солидному возрасту — а княгине шел уже сорок восьмой год — прибавилась еще телесная слабость, связанная с полной лишений жизнью в долгой ссылке, которую она стойко перенесла вместе с супругом.
В опалу вспыльчивому и скорому на расправу Петру I князь Долгоруков попал в марте 1717 года. Тогда государь заподозрил своего сенатора в причастности к тайному побегу за границу царевича Алексея Петровича и в гневе приказал выслать его из столицы в деревню.
Узнав о таком решении, княгиня Евдокия Юрьевна не захотела оставить мужа в лихую годину и провела с ним в ссылке почти четыре года. Там, в деревне, она и зачала и, узнав об этом, с ужасом думала о предстоящих родах.
Михаил Владимирович как мог успокаивал жену, но в душе волновался не меньше ее. Он тоже был в летах — в ноябре 1720 года отметил свое 53-летие — и понимал, что это будет скорее всего его последний ребенок. Но еще больше его беспокоило пошатнувшееся здоровье княгини, которая могла не вынести тяжелых родов.
