Обед в харчевне не поднял его настроения. Чтобы унять досаду, он много ходил по городу и вернулся к себе только поздно вечером. Шишкова в своей комнате еще не было. Он попросил лакея принести чаю, выпил чашку и лег спать.
Сон не шел. Арапов лежал с открытыми глазами и думал о странном, ребяческом поведении великого князя, о странном прусском генерале Фуле, не нюхавшем пороха и тем не менее сделавшимся у императора главным военным авторитетом, о странном назначении адмирала Чичагова на пост командующего сухопутной армией, думал и о других странностях, увиденных в Вильно. Думал обо всем этом и чувствовал, как в душу вползает черная тоска. «Интересно, что сказал бы Ушаков, если бы оказался здесь?»
Из коридора в комнату Шишкова щелкнула дверь. Наконец-то секретарь вернулся. Значит, бал уже кончился и все разошлись спать. «И мне тоже пора спать», — приказал себе Арапов. Он закрыл глаза и больше их не открывал.
Его разбудил стук в дверь в комнату к Шишкову. Сразу же после стука он услышал голос из коридора:
— Ваше высокопревосходительство, государь требует. Срочно!
Раздался щелчок открываемого дверного замка, потом шумно задвигали стулом, потом послышалось, как захлопнулась дверь, как чьи-то легкие шаги стали удаляться по коридору, затем стало тихо. Арапов понял, что случилась что-то очень важное. Он встал и зажег свечу. Было два часа ночи. Ложиться уже не было смысла. До сна ли, когда сам государь не спит и секретаря своего на ноги поднял?
Шишков вернулся довольно быстро, но зашел сразу не к себе, а в комнату к Арапову — то ли ошибся дверями, то ли на свет заглянул. Лицо его было озабочено.
— Ужасные вести, — сказал он. — Французы вступили в наши пределы. Мне велено написать приказ армиям.
Он прошел через дверь, соединявшую комнаты, и сразу сел писать. Через полчаса появился снова, держа в руках исписанный лист бумаги.
— Я ужасно волнуюсь. Прочтите, не допустил ли ошибок?
Арапов взял из его рук бумагу и прочитал следующее:
«ПРИКАЗ НАШИМ АРМИЯМ.
Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войски наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войски наши при Ковне открыл первым войну. Итак, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не останется нам ничего иного, как призвав на помощь свидетеля и защитника правды, всемогущего творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог.
А л е к с а н д р.
В Вильне июня 13-го 1812».
— Мне трудно судить о стиле подобных документов, — сказал Арапов, прочитав проект приказа, — но мне кажется, здесь есть все, что необходимо.
Государственный секретарь взял бумагу, перекрестился и пошел с нею к императору.
Дом уже не спал. Слышались хлопанье дверьми, возбужденные голоса, со двора доносилось ржание лошадей. Тревога подняла всех. Да и рассвело уже совсем.
Арапов вышел во двор и стал умываться у кадушки с водой. «Неужели французы так близко? — недоумевал он. — А вчера об этом еще никто не знал…»
Когда он вернулся к себе, Шишков был уже в своей комнате. Заглянув к нему, секретарь сказал:
— Приказ государь подписал. Нам надобно собираться. Неприятель идет скорыми шагами.
— Разве Вильно оставляем?
— Здесь опасно. Государь решил отходить.
