Александру I не нужны были такие флотоводцы, как Ушаков, — царь не любил и боялся моря. Необходимость самого существования русского флота Александр I брал под сомнение. Он учредил Особый комитет, который должен был, по мысли царя, принять меры «к извлечению флота из настоящего мнимого его существования и к приведению оного в подлинное бытие».
В комитет, разумеется, не вошел ни один боевой адмирал. Зато в нем были широко представлены все придворные «флотоводцы» — Мордвинов, фон Дезин, Чичагов, а председательствовал в нем вовсе ничего не смысливший в морском деле граф Александр Воронцов.
Комитет пришел к единодушному заключению, что «России быть нельзя в числе первенствующих морских держав, да в том ни надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должна быть в сухопутных войсках».
Комитет начисто зачеркивал всю славную историю русского флота: Гангут и Гренгам, Хиос и Чесму, все черноморские победы и блестящую Ионическую кампанию Ушакова.
Потому-то сильно пошел в гору Николай Мордвинов.
Мордвинов умел хорошо пускать пыль в глаза, был велеречив и при всей своей пасторской, «святой» внешности — пронырлив.
Сначала его назначили вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, а затем морским министром.
Теперь Мордвинов быстро разделался со своим врагом: адмирал Ушаков был окончательно изгнан с Черного моря. Русский флот вновь переживал тяжелые дни.
И немудрено: во главе его стояли бездарные кабинетные адмиралы Мордвинов, Чичагов и проходимец, и авантюрист, французский эмигрант маркиз де Траверсе.
Ушаков жил в Петербурге уединенно — с одним денщиком Федором. Он нигде, кроме своей бесполезной службы, не бывал и ни с кем не общался.
Иногда его навещали старые товарищи-черноморцы, офицеры и матросы, приезжавшие по делам в Петербург.
Федор Федорович был всегда рад таким гостям, но они привозили тяжелые вести.
На Черном море, как и на Балтийском, русский флот с каждым днем приходил в упадок. Старые, исконно русские морские традиции забывались.
Такие посещения доставляли не только радость, но и причиняли боль.
Бывший всегда не особенно разговорчивым, Федор Федорович теперь молчал по целым дням. Спал плохо и мало. Часто среди ночи вдруг просыпался в холодном поту и лежал, мучительно думая все о том же — о печальной судьбе российского флота, о своей одинокой, безрадостной старости…
Он лежал с закрытыми глазами и хотел — хоть на секунду — представить себе, что он в каюте. Но — увы! — все было так неподвижно, так мертво…
Федор, видя, как страдает адмирал, только вздыхал и сокрушенно качал головой.
С каждым днем становилось все тяжелее, все хуже.
Одного за другим выживали из флота старых боевых товарищей Федора Федоровича: морское министерство, видимо, не нуждалось в опытных, испытанных моряках.
Уволили вице-адмирала Гавриила Голенкина, сначала определив и его в тот же Балтийский гребной флот.
Не у дел оказался и второй верный соратник Ушакова, вице-адмирал Павел Пустошкин. Ушаков понимал, что скоро настанет и его черед.
Зато пошли вверх все бездарности, все кабинетные адмиралы, такие, как фон Дезин и Чичагов.
Много недель крепился Федор Федорович, все еще надеясь на что-то, но в конце концов решился пойти на крайнюю меру. 19 декабря 1806 года он подал на имя царя прошение об отставке. Федор Федорович не мог удержаться, чтобы хоть намеком не сказать о настоящей причине своего ухода из флота. Он написал, что «отягощен душевной и телесной болезнию и опасается по слабости здоровья быть в тягость службе».
Он написал это, хотя фактически никакой службы уже не нес и в свои шестьдесят два года чувствовал себя бодрым и крепким и был готов идти на любого «крокодила морских битв».
Александр I, считавший себя большим знатоком человеческой души, обратил внимание на странную формулировку просьбы об увольнении и приказал адмиралу Чичагову узнать у Ушакова, «в чем заключается душевная его болезнь, дабы его величество мог сделать что-либо к его облегчению».
Адмирал Ушаков ответил:
«
