Германо-российский альянс Гитлер постоянно отвергал вследствие своей мировоззренческой предвзятости не только между 1924 и 1926 гг., когда он писал «Майн кампф», но и практически все время с 1920 по 1939 и с 1941 по 1945 г., пользуясь в основном все теми же аргументами. Лишь для видимости он на короткое время из тактических соображений отошел от своей линии. Так, например, 23.3.1933 г. он заявил в рейхстаге: «По отношению к Советскому Союзу правительство рейха намерено поддерживать… дружественные отношения… Правительство национальной революции считает возможным… проведение такой позитивной политики». А 20 августа 1939 г. он даже констатировал в телеграмме в адрес Сталина: «Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение германской политики на длительную перспективу. Германия возвращается, таким образом, к политической линии, которая на протяжении столетий… приносила пользу обоим государствам». Ему было безразлично, кому принадлежит власть в России. Тот факт, что там правили большевики, которых он называл евреями, ни в малейшей степени не повлиял на его решение. В 1925 г. он вполне определенно заявил: «…Как национально настроенный человек, оценивающий человечество с расовых позиций, я не имею права уже хотя бы ввиду понимания расовой неполноценности этих так называемых "угнетенных наций" связывать с ними судьбу собственного народа… Современная Россия, лишенная своего немецкого верхнего слоя… не может быть союзником в освободительной борьбе немецкой нации». Утверждая, что русские и другие народы, населяющие территорию до Урала, не годятся в союзники Германии, так как у славян отсутствует сила к образованию государства, он одновременно обвинял Советы в том, что они являются инструментом «мирового еврейства» и стремятся к «еврейскому мировому господству». Так, например, он заявлял: «В российском большевизме мы должны видеть предпринятую в двадцатом веке попытку евреев добиться мирового господства». Риббентроп незадолго до своей казни в Нюрнберге заявил: «После моего возвращения из Москвы (в сентябре 1939. — Прим. автора) я… часто беседовал с Адольфом Гитлером (по вопросам якобы предпринимаемой евреями большевизации мира. — Прим. автора), и у меня сложилось впечатление, что он, по крайней мере в 1939 — 40 гг., занимал близкую со мной позицию (что не соответствует действительности. — Прим. автора). Тем не менее в его высказываниях наблюдались сильные колебания, и я не знаю, играли ли в этом его тактические соображения по отношению ко мне… Позднее, в ходе войны, Гитлер постоянно и все более резко возвращался к своим взглядам о международном еврейском заговоре». 17 сентября 1944 г., за 240 дней до самоубийства, когда окончание войны приближалось все более стремительно, когда рухнул весь Южный фронт в Советском Союзе до самого Черного моря, когда Красная Армия 9 сентября вошла в Болгарию, когда в Москву прибыла финская делегация для подписания договора о перемирии, когда немцам пришлось оставить Пелопоннес и Ионические острова, а вермахт на всех фронтах отступал, Гитлер заявил своему врачу Гизингу: «В июне 1944 г. я начал борьбу с молохом большевизма, и я доведу ее до победного конца. Единственный в какой-то мере достойный меня противник — это Сталин. Я высоко оцениваю его за то, что он сделал из России… и за его военные достижения. Но в конечном итоге волна большевизма разобьется о стальное национал-социалистское мировоззрение, и я растопчу это восточно-азиатское отродье. Два моих других противника — Черчилль и Рузвельт — не представляют собой никакой силы ни в политическом, ни в военном плане. Англия окончательно рухнет, и от ее мировой империи не останется ничего. Америка поглотит все то, что еще останется, а английская империя будет вычеркнута из истории. Я не могу понять глупости этих людей. Они совершенно не видят, какую опасность представляет большевизм, и не понимают, что рубят сук, на котором сидят. Мне хотелось бы, чтобы обе эти державы признали, пока еще не поздно, что они борются не на той стороне, и я отчетливо вижу тот момент, когда стану… стрелкой весов между русскими и англо-американцами. Провидение подсказало мне… что не может быть никаких соглашений с большевизмом, и я никогда не подам руки России».
