18. II.35
Вчера он пришел совершенно неожиданно, и получился восхитительный вечер.
Самое прекрасное, однако, то, что он задумал забрать меня из магазина и… лучше я пока повременю радоваться, подарить мне домик.[251] Я просто не решаюсь думать об этом, настолько это все чудесно. Мне не придется открывать двери перед нашими «уважаемыми покупателями» и играть роль магазинной прислуги. Дай Бог, чтобы это оказалось правдой и стало действительностью в обозримом будущем.
Бедная Чарли заболела и не может поехать в Берлин. Ей действительно не повезло. Но может, так и лучше. Б.[252] бывает с ней порой довольно грубым, а она от этого наверняка еще больше огорчится.
Я так бесконечно счастлива, что он меня любит, и молюсь, чтобы так было всегда. Я не хочу чувствовать себя виноватой, если он однажды разлюбит меня.
4. III.
Я опять смертельно несчастна, потому что не могу написать ему, и вместо этого приходится доверять свое нытье дневнику.
В субботу он приехал.[253] В субботу вечером был мюнхенский городской бал. Фрау Шварц[254] подарила мне билет в ложу, и мне пришлось идти, тем более что я уже дала согласие.
До 12 часов я провела у него несколько чудесных часов, а потом с его разрешения еще два часа была на балу.
В воскресенье он обещал мне, что мы увидимся. Но несмотря на то, что я звонила в «Остерию»[255] и передала через Берлина,[256] что жду известий, он взял и уехал в Фельдафинг и даже отказался от приглашения к Хоффману[257] на кофе и ужин. Все ведь можно рассматривать с двух сторон.[258] Может быть, он хотел побыть наедине с доктором Г.,[259] который тоже был здесь, но хотя бы сообщил мне. Я сидела у Хоффмана как на иголках и думала каждую секунду, что он вот-вот войдет.
Потом мы поехали к поезду, потому что он вдруг срочно решил уехать,[260] и увидели только огни уходящего последнего вагона. Хоффман опять слишком поздно выехал из дома, и мы даже не смогли попрощаться. Может быть, я опять все вижу в черном свете, но он не приходит уже 14 дней, и я очень несчастлива и не могу успокоиться.
Я, право, не знаю, почему он вдруг рассердился на меня. Может быть, из-за бала, но он же сам разрешил.
Я понапрасну ломаю себе голову, почему он уехал так рано («так рано» зачеркнуто Евой Браун), не попрощавшись.
Хоффманы дали мне билет на «Венецианскую ночь»[261] на сегодняшний вечер, но я не пойду. Мне слишком грустно.
